Мальчик из Ямы 5: Металл (СИ) - Герко Гизум - Страница 25

— И как ловить?

— Руками. — Он подал мне форсунку. — Глазом не увидишь, пока не разберешь. А разбирать все подряд, никакого ресурса не хватит. Вот и выходит: слушай, трогай, и веди список мест, где чужие руки могли поторопиться. У меня в тетради такие места помечены буквой «т». Торопились.

Вечером я открыл тетрадь и посмотрел по-новому. Буква «т» стояла в ней против семи позиций. Против девятого стыка ее не было: Ярне не знал, что там торопились. Теперь знал я.

Готовился я по мелочи, россыпью, чтобы не оставлять следа: паронитовый лист перемерил еще при инвентаризации, ключи под девятый калибр у меня были свои, из ящика Гейра, выколотку под кромку я выточил на наждаке за две минуты под видом правки отвертки, а самое главное, вымпел всей операции, тюбик посадочной смазки, взял из ЗИПа по-честному, с записью: «смазка уплотнительная, 30 грамм, профилактика фланцевых соединений по обходу». Запись была правдой. Просто не всей.

Ночь пришла, как приходит по расписанию хорошая ночь: тихая, маршевая, с ровным гулом на полтона ниже паспорта. В ноль сорок я закончил штатный обход. В ноль пятьдесят пять Мири доложила: жилая палуба спит, Пруль сходил к холодильнику и вернулся, у Ярне дыхание вахтенное, глубокое, Юсса на мостике и до четырех не спустится. В час ноль-ноль я перекрыл секционные клапаны семь-бэ и десять-а.

Дальше было ремесло, и я расскажу его как ремесло, потому что вранья про такие вещи хватает и без меня: никакой музыки в ушах, никакого куража. Кураж, это вообще то, что рассказывают потом, а в момент работы его место занято: руки заняты делом, голова счетом, а то, что осталось, слушает борт.

Стравить секцию, следя за манометром, чтобы резервная ветка приняла поток без гидроудара: вентиль на четверть, пауза, слушать, как переток идет по резервной, еще четверть, пауза. Резервная ветка приняла нагрузку с легким недовольным гулом, как человек, которого разбудили нести чужую смену, но приняла ровно. Обождать, пока стык остынет до рабочей температуры рук: одиннадцать минут, я потратил их на раскладку инструмента в порядке операций, ключи по возрастанию, выколотки отдельно, ветошь стопкой, паронитовый лист, надеюсь не понадобишься, у переборки. Расшплинтовать, ослабить крепеж крест-накрест, в шесть приемов, как учит руководство и как учил отец, у которого руководства не было, у него был порядок в руках и присказка «железо любит очередность, оно от нее добреет». Развести фланец на выколотках, ровно настолько, чтобы вышла кромка, и ни на волос больше: разведенный фланец, это разинутый рот магистрали, и чем он шире, тем дольше потом уговаривать его закрыться ровно. И увидеть.

Перекос был. Виден он был так, как видны такие вещи: никак, если не знать, куда смотреть, и сразу, если знать. Уплотнительное кольцо сидело в канавке с заходом на одну сторону, меньше чем на волос, и на этой стороне кромка была прикушена, с блестящим наклепом по прикусу, а по противоположной, недогруженной, темнела полоска старого лака, которого на рабочей кромке быть не должно. Тринадцать лет это кольцо жило с прикушенной губой и молчало, потому что цифры у него были в норме.

— Вижу твоими глазами через камеру питбоя. — Тихо, в самое ухо, будто нас могли услышать через переборку. — Семьдесят два процента стали ста. Фиксирую: перекос подтвержден, прикус кромки, наклеп. Роджер. Дыхание восемнадцать. Хорошо. Работаем.

Выемка, самая страшная часть, прошла чисто, но чисто не значит быстро: кольцо, просидевшее в канавке тринадцать лет с прикушенной губой, выходить не хотело, приросло к посадке лаком и временем, и его пришлось отпускать по кругу, миллиметрами, деревянной лопаткой, потому что металл к кромке в эту ночь не допускался вовсе. На середине круга оно поддалось разом, как поддается упрямый болт, и сердце у меня сделало лишний такт: по такому «разом» и рвутся. Не порвалось. Вышло целым, прикус не разошелся в надрыв.

— Дыхание двадцать один. — Кольцо еще лежало у меня на ладони. — На грани. Подыши на счет, у нас перерыв по графику: две минуты.

Мы подышали на счет. Обидно признавать, но график перерывов, который она вписала в план поверх моих возражений, оказался самой полезной строкой плана.

Дальше руки делали, а голова считала: канавку промыть, просушить, пройти посадочной смазкой тонко, без избытка, избыток собирает грязь; кольцо осмотреть под налобником со всех сторон, прикус погладить пальцем, оценить, жить будет, наклеп неглубокий; посадить ровно, от четырех точек, крест-накрест, без перетяга, присаживая ладонью, а не ключом, ладонью, слышишь, тот, кто торопился здесь тринадцать лет назад. Свести фланец. Затянуть в шесть приемов с моментом по руководству, у меня в руках момент сидит с четырнадцати лет, но я все равно прошелся динамометрическим, потому что сегодня был не тот день, когда доверяют руке из гордости. Зашплинтовать. Открыть десять-а, медленно, слушая. Открыть семь-бэ. Поднять давление секции до контурного. Слушать.

Магистраль наполнилась, вздохнула и повела поток через девятый стык так, как вода идет через новое русло: сначала с недоверием, потом как всегда ходила.

— Доклад. — В голосе у нее было то, что она сама у себя, наверное, классифицировала как непрофессиональное. — «Т-тик» отсутствует. Ноль событий за четыреста циклов. Тон стыка изменился: он теперь скучный, Роджер. Самый скучный стык на всей магистрали. Поздравляю. Никогда не думала, что слово «скучный» может быть высшей оценкой работы, вношу в словарь с пометкой «инженерное».

Два часа пятьдесят одна минута. На одиннадцать минут дольше ее расчета: семь минут я потерял на промывке канавки, четыре на том, что перед сведением фланца просто стоял и смотрел на посаженное кольцо, как дурак, и не мог насмотреться. Инструмент по местам, ветошь в отходы машинного, запись в вахтенный журнал: «обход выполнен, профилактика фланцевых соединений магистрали по графику смазки, замечаний нет». Правда. Просто не вся.

В четыре меня сменил Ярне. Он вошел, как всегда, за три минуты до срока, со своей кружкой, обвел машинное своим локатором, кивнул на журнал, полистал, расписался. Я стоял и держал лицо. Получалось, по-моему, средне.

Он отпил из кружки, не глядя на меня:

— Тихая вахта?

— Тихая. — Лицо я держал, голос, по-моему, тоже.

— Самые полезные вахты, тихие. — Ярне смотрел куда-то в сторону теплообменника. — На них больше всего успеваешь.

И я до сих пор не знаю, что это было.

То есть варианта я вижу три, и все три с тех пор ношу с собой. Вариант первый: ничего, дежурная сентенция усталого человека в четыре утра, а сторона теплообменника, случайное направление взгляда. Вариант второй: он что-то слышал сквозь сон, двенадцать лет вполуха, сам говорил, и решил не спрашивать, потому что журнал чист, контур в норме, а стажер стоит с лицом, по которому все равно ничего не прочтешь, кроме того, что читать есть что. Вариант третий, самый простой и самый страшный: он знает свой борт настолько, что утром, на первом же обходе, положил ладонь на девятый стык, почувствовал разницу, все понял, сверил с записью о тридцати граммах смазки, хмыкнул и промолчал, потому что сделано было хорошо, а разговор про «как ты узнал» ему был нужен не больше моего.

Я склоняюсь к третьему. Но проверять не пошел.

Спать не хотелось, хотя по всем законам организма должно было. Я лежал в нише и слушал, как за переборкой идет самый обычный маршевый гул, в котором теперь одним неправильным звуком меньше, и разница эта не существовала ни для кого во Вселенной, кроме нас двоих и, может быть, магистрали.

— Не спишь, — сказала Мири. Не спросила.

— Сейчас усну.

— Перед сном последняя запись журнала, зачитываю, у меня сегодня право на сентиментальность, я считаю. «Сегодня мы починили то, о чем никто не узнает, для людей, которые не узнают тоже. Мы заработали тишину. Интересная валюта. Надо выяснить ее курс». Конец записи.

Жестянка в тот же день приняла восемь кредитов за четвертую петлю и показала тридцать шесть. До билета оставалось девятнадцать, две с половиной петли при штатном темпе, и это была последняя спокойная арифметика, которую я в этой каюте считал.