Мальчик из Ямы 5: Металл (СИ) - Герко Гизум - Страница 28

Я перестал держать. Машинка прошла по затылку, на плечи посыпалось легкое и щекотное, и в наушнике прозвучало только: «Дыхание четырнадцать. Рекордно низкое. Пусть продолжает». Юсса ее не слышала, но продолжила.

— Затылок у тебя каменный. — Машинка пошла вверх, к макушке. — Лет двадцать шесть назад, на «Кочерге», штурман неделю молчал. Я его постригла, он заговорил. Про жену. Я потом неделю жалела.

— Рассказывать мне нечего. — По шее у меня как раз ползло щекотное.

— Я и не прошу. Сиди ровно.

Я сидел ровно. Минут десять я не думал ни про предложение Тольда, ни про мать, и это была самая длинная передышка за неделю.

— Готово. — Юсса стряхнула с меня простыню. — Ушей у тебя, оказывается, два. Я думала, ты слушаешь одной ладонью.

Хеда сообщила заранее, что стричь ее можно только вокруг планшета. Она сидела за столом с таблицей, и Юсса, ни слова не сказав, подвинула табурет к ее стулу и стригла именно вокруг: Хеда поворачивала голову ровно на столько, на сколько просили, и ни разу не подняла глаз от цифр. Пруль, устроившийся на скамье у стены, комментировал, как на скачках: «Пошла! Пошла на второй круг! Юсса, ровнее держи, это же Хеда!» Где-то на середине Юсса сказала «умница», не подумав, как говорят лошадям и маленьким детям, и обе замерли: машинка гудела вхолостую.

— Не надо. — Хеда так и не оторвалась от таблицы.

— Не надо. — Эхом, сверху.

И тут у Юссы затряслись плечи. Смеялась она беззвучно, как смеются люди, полжизни приучавшие себя не смеяться на мостике, и машинка в ее руке подпрыгнула, и Хеде досталась челка, которую она не заказывала. Я отвернулся к иллюминатору: смеяться при Хеде над ее челкой было опасно для карьеры. Пруль уткнулся лицом в колени и трясся там, как вентиль на неисправном контуре.

Хеда потрогала челку кончиком пальца, как проверяют ровность края.

— Челка. — Палец остался на краю. — Выровняйте.

Юсса выровняла. Стало ровнее, чем было.

Ботва посмотрел на нас всех из дверей камбуза, где стоял с половником, подумал и вынес вердикт одним словом:

— Съедобно.

Ярне заглянул под конец, постоял в дверях с кружкой, оглядел простыню, машинку и Хеду с челкой, потрогал собственный затылок и ушел, ни слова не сказав. К утру затылок у него был подстрижен так ровно, что я до сих пор подозреваю в этом деле уровень: чем еще он мог без зеркала выправить линию, осталось между ним и инструментом.

Понедельник пришел по календарю конторы, и спринт начался.

Первый круг срочного контракта я запомню, наверное, навсегда, потому что это был первый раз, когда я увидел, как выглядит коммерческая эксплуатация на пределе допусков не в учебнике, а из машинного отделения. График, ужатый на пятнадцать процентов, разворачивался в живую механику так: разгоны на верхнем краю тяговой полки, торможения поздние и жесткие, стоянки, перекроенные до часов, погрузка в две смены без разрыва, и тепловые качели, которые раньше приходили к магистрали дважды за переход, теперь приходили четырежды. «Пеликан» тянул. Честно, по-своему, всем корпусом, но тянул, и по вечерам, когда я снимал показания, борт гудел уже не устало, а загнанно, и разницу между этими двумя словами я теперь знал на слух.

Люди перестраивались вместе с машиной, каждый по своей технологии. Юсса на уплотненном графике сделалась молчаливой и точной до злости: свои приметы она теперь соблюдала с удвоенной строгостью, и когда Пруль на разгоне засвистел себе под нос от избытка премиальных чувств, с мостика по внутренней связи пришло только «рыжий» и пауза, и свист кончился на середине такта, как обрезанный кусачками. Ботва перевел камбуз на военное положение: еда стала проще, гуще и появлялась в судках с такой точностью к пересменке, будто он слышал вахтенное расписание через переборку. Хеда высчитывала центровку двойных партий до килограмма, потому что двойная партия, уложенная на глазок, на жестком торможении становится не грузом, а бедой. А Тольд, который все эти полтора месяца спал, по-моему, меньше всех, делался на мостике все тише и тише, и его тишина была рабочая: человек ехал на пределе собственного графика и знал это.

Через это общее натяжение борт продолжал жить своей жизнью, потому что жизнь не отменяется тарифом: на «Огороде» Ботва все так же торговался молчанием, в «Тупике» Мастер все так же принимал чай, только теперь спрашивал «ну, как дед под нагрузкой?», и я честно отвечал: держит, и Мастер кивал с гордостью за серию, как за родню. Тотализатор Пруля переключился на новую дисциплину: угадывание, на сколько минут диспетчер «Сухого» промахнется с окном. Разброс ставок держался от пяти до двадцати, выигрывала обычно Юсса, потому что она единственная ставила «на молодого» с холодной головой, без ненависти.

После выхода с «Пыльной» с двойной партией ожил питбой на ремне:

— Доклад по итогам первого разгона на полутора тарифах. Сравнение с эталонной подписью: отклонение по двенадцати позициям. Магистраль: плюс ноль-шесть процента к темпу деградации седьмого. Девятый скучен, подтверждаю, пересадка держит. Компрессор: перевалка на верхах теперь двойная на пиках, коротко, но двойная, слежу за седлом каждый такт. Подшипник ВК: подвывание одиночное, темп прежний, но я впервые слышу его в костях, а не только в машинном, он начал отдавать в шпангоут. У тебя то же самое, только в подушку: спишь урывками, я слышу. И общее. Помнишь, я говорила: усталость, это когда сегодняшняя песня чуть ниже вчерашней? Так вот, на этом графике песня ниже вчерашней каждый день. Я теперь не сравниваю с эталоном недельной давности, я сравниваю с позавчера. Иначе не видно, как быстро мы тратим корабль.

Тратим корабль. Я записал эту формулировку в тетрадь, на внутреннюю сторону обложки, туда, где у Ярне было выведено его собственное, старое, полустертое: «Машина все стерпит. Вопрос цены».

Ярне мои ежесуточные сводки читал теперь первым делом, до кружки, и однажды, дочитав, сказал то, что я потом вспоминал у страхового стола:

— Знаешь, что самое поганое в срочных контрактах? Не износ. Износ, дело честное. Самое поганое, что по бумагам его нет. Гляди: график ужали, нагрузку удвоили, а нормативы ТО остались прежние, они писаны под стандартный профиль. Мы съедаем ресурс вдвое быстрее, а на бумаге стареем по расписанию. И когда что-нибудь скажет «хватит», по бумагам это будет «внезапный отказ исправного узла». Понял?

Четвертая точка, перевалочный склад «Сухой», оказалась ровно тем, что обещала Юсса: причал старый, диспетчер молодой. Причальные направляющие били люфтом, стыковочное окно диспетчер давал с оптимизмом человека, который еще ни разу не видел последствий своего оптимизма, и Юсса в первый же заход обложила его по связи с профессионализмом, от которого у меня в машинном завяли уши, а окно волшебным образом растянулось на нормативные полторы минуты. Грузили там круглосуточно, пыль стояла столбом, докеров не хватало, и наш Пруль в перерыве между своими сменами успевал подработать на чужой лебедке за наличные, «на пай, Форк, на пай, тут за вредность доплачивают, а вредность я и так вдыхаю бесплатно».

Сам склад заслуживал двух слов, потому что он был памятником всей этой истории со сбежавшим перевозчиком. Концентрат стоял на открытых площадках рядами, укрытый и неукрытый, партии громоздились друг на друга с нарушением всех схем складирования, какие я знал, а знал я их с четырнадцати лет, и местный кладовщик, старый варран с планшетом довоенного образца, ходил вдоль рядов так, как ходят вдоль наступающей воды. Контора не справлялась с собственным добром. Где-то на дальних линиях не хватило людей, перевозчик снял борта, и вот через три пересадки чужого кризиса гора концентрата легла на плечи одного сорокалетнего каботажника с шестью душами экипажа и стажером. Галактика, как я понемногу начинал понимать, вообще устроена как гидросистема: давление, сброшенное в одном месте, обязательно выходит в другом, и выходит всегда через самый изношенный узел.

К концу первого круга мы привезли на узел двойную норму, забрали комплект уплотнителей и подшипник, пришедшие попутным, как обещано, и Ярне расписался в получении с лицом человека, которому наконец выдали патроны, но уже после начала боя. Менять уплотнители на стоянке первого круга было некогда: окно стоянки съел график. Менять на втором круге было некогда тоже. Комплект лег в ЗИП, в ту самую пустовавшую ячейку, и ячейка перестала быть немым укором, а стала укором говорящим.