Мальчик из Ямы 5: Металл (СИ) - Герко Гизум - Страница 33

— Я пересчитал. — Я похлопал пакет по боку. — Вышло лучше.

— Ты пересчитал Хеду⁈ — Пруль сел на пакет. — Форк, ты или гений, или тебе жизнь надоела, и я не знаю, какой из вариантов страшнее. А, понял. Это круми. Ты набрался у круми, они кладут по звездам.

— Это центровка.

— Полшага. — Пруль поднялся с пакета торжественно, как встает человек, которому доверили нести знамя. — Полшага, Форк. Потомки запомнят.

Артельщик-грунд, выкатывавший следующий пакет, спросил у него на торговом, во что тот верит. Пруль ответил, что это новая религия и что у нее один догмат. Грунд помолчал так, как умеют молчать только грунды, и басом повторил: «Полшага». До конца погрузки вся артель кричала «полшага» вместо «майна», а Пруль стоял над ними с видом пророка, у которого впервые в жизни прибавилось паствы.

К концу подошла Хеда с планшетом, посмотрела на укладку, потом на таблицу, потом опять на укладку. Стояла она долго.

— Центровка лучше. — Хеда развернула планшет таблицей к нам. — На четыре сотых. Кто-то пересчитал.

— Я! — Пруль вытянулся во весь рост. — Моя идея. Полшага!

Хеда перевела взгляд на него, потом на меня, на секунду дольше, чем нужно: так смотрят на накладную, в которой все сходится слишком хорошо.

— Полшага твои. — Это уже Прулю. — Отвечать за них тоже.

Пруль просиял, потом посмотрел на пакеты и просиял уже осторожнее.

Юссе, выбрав момент, я сказал, что у старика после срочного контракта «кости гудят», и попросил, если можно, беречь его на разворотах. Юсса посмотрела на меня своим быстрым глазом, ничего не спросила и стала входить в развороты на полградуса положе. Приметы она соблюдала, а слово «кости» на этом борту, как я уже знал, понимали все.

Со стороны, повторяю, все это было невидимо, и в этой невидимости жила своя мука, о которой стоит сказать честно, потому что она была новая, я такой еще не носил. Когда болен агрегат, ты живешь от замера до замера, и замер, это событие: цифра выросла, цифра упала, есть чем дышать. Когда болен корпус, замеров нет. Есть тишина, и в этой тишине ты ходишь по трюму с обходом, кладешь ладонь на холодный металл шпангоута, здороваешься, как здоровался все эти месяцы, и не знаешь, что у него там, под накладкой, ползет оно сейчас или спит. Сорок лет он держал на себе все: груз, разгоны, чужие ошибки, жесткую посадку, о которой молчат бумаги. Теперь его держали мы, вдвоем с Мири, и весь наш инструмент состоял из пологих разворотов, правильной укладки пакетов и ушей.

Однажды, на исходе особенно тихой вахты, Мири подала голос первой:

— Знаешь, на что это похоже? Я искала аналог в своих базах. Ближайший, уход за лежачим родственником, у которого ничего не болит. Родня заходит, говорит «да он у вас молодцом», и уходит жить дальше. А ты сидишь рядом, потому что слышал ночью, как он дышит. Я раньше не понимала, зачем люди сидят рядом, если помочь не могут. Теперь у меня есть рабочая гипотеза: затем, что «слышать», это уже работа. Кто-то же должен вести журнал.

Так мы и шли: борт, который держат. Снаружи это выглядело как самая спокойная петля за всю стажировку. Изнутри, как ночное дежурство у постели, где все делают вид, что просто зашли поправить одеяло.

Послание от матери догнало меня там же, в «Тупике», на обратном плече. Оно было короткое, самое короткое за все месяцы.

Она сидела в гильдейской диспетчерской, ночная смена, за плечом горело табло, и по табло я машинально прочитал, что четвертый лифтовый работает с ограничением, старая песня. Мать выглядела как всегда: собранная, сухая, с прямой спиной, из тех спин, по которым не читается ничего, кроме того, что человек решил тебе показать.

— Здравствуй, сын. Коротко пишу, окно маленькое. У нас все хорошо, работы много, это хорошо, когда много. Твою последнюю смотрела, где ты про четыре петли считал. Считаешь ты всегда красиво, — она почти улыбнулась, уголком, и тут же убрала, — весь в отца, тот тоже сначала посчитает, потом сделает наоборот. Ты там держись своего стармеха и… — она повернула голову в сторону, недалеко, на секунду, и кашлянула. Один раз, коротко, сухо, прикрыв рот тыльной стороной ладони, и тем же движением, не глядя, отвела руку назад, как отводят инструмент, которым только что воспользовались. — … и спи. Про сон я тебе каждый раз пишу, а ты каждый раз врешь, что спишь, я же вижу. Ладно. Окно закрывается. Работай, сынок.

Пауза. Экран погас.

Я сидел в кабинке и не вставал. Потом попросил:

— Мири. Отмотай.

— Уже. — Тихо. — Прогнала трижды. Докладываю факты и только факты. Кашель одиночный, сухой, непродуктивный, длительность ноль восемь секунды. Поворот головы до кашля, осознанный: она отвернулась заранее, значит, чувствовала подход. Жест руки автоматический, отработанный, так делают, когда кашель, часть быта. Фоновых звуков болезни на записи нет. Голос без изменений, дыхание на протяжении записи ровное, темп речи ее обычный. Роджер, у меня недостаточно данных для диагноза, и я не буду его изображать. У меня есть одно наблюдение и одна справка. Наблюдение: она кашлянула так, как кашляют не в первый раз. Справка: она диспетчер грузового терминала с двадцатилетним с лишним стажем, а у диспетчеров старых терминалов, по открытой имперской статистике профзаболеваний, которую я сейчас очень жалею, что умею читать… — Она остановилась. Первый раз на моей памяти она остановила справку сама. — Не буду. Данных недостаточно. Спроси ее, Роджер. Прямо спроси.

Я спросил. В ответе, записанном тут же, из той же кабинки: как здоровье, мам, только честно, у тебя кашель на записи, я слышал, не отнекивайся, я теперь звуки ловить обученный, это моя профессия.

Записал я этот кусок с четвертого дубля. Первые три выходили не тем: в первом я звучал испуганно, и она бы услышала испуг и стала бы успокаивать меня вместо того, чтобы ответить; во втором прокурорски, так с ней нельзя, она от нажима закрывается, как гермодверь; в третьем я зачем-то пошутил, и шутка легла поверх вопроса, как краска поверх маркировки, читать нельзя. Четвертый вышел ровно: рабочим тоном, каким запрашивают состояние узла. Ее тоном, диспетчерским. На ее языке это и было «только честно».

Ответ придет через три недели, тарифная зона четыре, ледник не торопится ни для кого. Три недели, это была цена вопроса, и я ее знал заранее, и все равно, выйдя из зала связи, я долго стоял посреди пыльного станционного коридора, пытаясь понять, как жить с почтой, которая возит тревогу медленнее, чем трещина дает ветку.

Мири выждала, потом:

— Займи руки. Это не из психологии, это из моей статистики по тебе: у тебя тревога перерабатывается только через руки. Пойдем слушать семнадцатый. Ему тоже, знаешь ли, приятно.

Так у меня стало два молчащих пациента на разных концах галактики, и тот, что был дальше, болел сильнее, потому что до него не дотягивались ни руки, ни уши, ничего, кроме ледника с письмами. С этим знанием, как выяснилось, тоже можно стоять вахту.

Тем же вечером случился разговор с Тольдом, короткий, в коридоре у мостика, и я включаю его сюда, потому что он был частью того же дежурства, хотя капитан об этом не знал. Он остановил меня, посмотрел и спросил без подводки:

— Ярне согласовал тебе ограничение эволюций. Читал. Основание?

— Отклик корпуса в шестнадцатом-восемнадцатом. — Я держался журнальных слов. — Характер уточняем. Пока уточняем, лучше не дергать.

— В журнале так и написано. Я спрашиваю, что не в журнале.

Секунды две мы смотрели друг на друга, и я выбирал из двух правд ту, которую можно поднять.

— Не в журнале, капитан, вот что: борту сорок лет, и последние полтора месяца он работал за двадцатилетнего. Я не знаю точно, что там в средней трети. Знаю, что если беречь, оно доедет до планового дока, а в доке есть дефектоскоп. Сорок кредитов за сектор. Я бы заказал сектор.

Тольд молчал долго, секунд пять, по его меркам, речь.

— Внесу в заявку на док. — Больше он ни о чем не спросил. — Один сектор. Средняя треть. — И уже уходя: — А в штат ты мне нужен еще и поэтому, стажер. У Ярне ухо. У тебя ухо и бумага. Второго такого я на каботаже не встречал.