Мальчик из Ямы 5: Металл (СИ) - Герко Гизум - Страница 39

Строку я увидел случайно, и лучше бы не видел.

Хеда посадила меня сверять заявку на док: длинный реестр, полсотни позиций, от вентиляционных фильтров до поверки манометров. Дефектоскопия сектора там стояла, я проверил ее первым делом: «силовой набор, средняя треть, один сектор, 40 кр», внесена, подписана, живая. Потом Хеду позвали к рампе, она вышла, а планшет остался лежать открытым, и под заявкой в стопке файлов был виден следующий: проект бюджета будущего квартала. Я не собирался его читать. Я прочел одну строку, потому что она сама прыгнула в глаза, серым вычеркнутым шрифтом: «штатн. должность: второй механик, оклад, страх. взносы». И пометка сбоку, казенная, из тех, что проставляются одним касанием: «перенесено на следующий квартал».

Перенесено на следующий квартал.

Я знал эту формулировку с одиннадцати лет. Ею за дверью диспетчерской закрывали отцовский ящик. Ею на нашей доске в машинном были помечены одиннадцать строк, три дважды. Теперь ею была помечена строка, в которой жил я.

Я довел реестр до конца, сдал Хеде, ничего не спросил и никому не сказал. Вечером сказал Мири, хотя она, подозреваю, поняла раньше: по дыханию, по тому, как я закрывал ящик, по чему-то еще из ее восьми каналов.

— Зафиксировала. — Громкость она убавила. — Раздел нерешенного, пункт «штатное место», восемьдесят девять дней в статусе «думаю». Статус меняю: «решено не нами». Хотя отмечаю для протокола: формально предложение не отозвано. Тольд слова назад не брал.

— Смета взяла за него.

— Да. Твоя же формула полугодовой давности: судно живет на разнице двух правд. Ты просто впервые попал в эту разницу лично. По железу ты им нужен. По деньгам тебя нет. — Пауза. — Хочешь неприятное наблюдение? Ты выдохнул. Я слышу: тебе стало легче. Восемьдесят девять дней ты не мог выбрать между домом и бортом, и вот выбирать стало не из чего, и организм провел это по статье «облегчение». Не осуждаю. Регистрирую.

— Хорошее что-нибудь есть?

— Есть. Строка вычеркнута из бюджета, а не из Тольда. Я слышу, как он с тобой разговаривает: тариф прежний. Такие тарифы задним числом не отменяют.

Она была права. Тольд здоровался ровно, спрашивал по делу, смотрел как раньше. Только спина у него в те дни была еще прямее обычного, и я теперь знал почему: вычеркнутую строку человек носит, как невыплаченный долг, прямо и не глядя кредитору в глаза. А я не знал, как ему сказать, что кредитор претензий не имеет. Не положено стажеру знать содержимое чужого планшета. Так и разошлись: он молчал о строке, я молчал о том, что видел, и это было самое вежливое двустороннее молчание в моей жизни.

Про дефектоскопию я в тот же вечер выяснил у Хеды одну вещь, как бы между делом: результаты сектора пишутся в судовое дело. Док через месяц. Мой контракт кончается раньше. То есть ответ на вопрос, который мы с Мири полгода слушали ухом, придет на адрес, по которому я уже не буду числиться. Мири предложила выход в своем жанре: «Напишешь письмо. „Пеликану“, до востребования. Почтовый ледник как раз доставит к докованию».

Байку про значок Пруль тем временем разнес по всему узлу, и она вернулась ко мне неузнаваемой. В последней редакции я отказывался от исследовательского корвета лично, письмом, с формулировкой «прошу направить туда, где честнее». Опровергать эпос бесполезно: он не редактируется, он только дополняется. В узловой столовой ко мне подсел механик с соседнего каботажника, лет пятидесяти, с руками той же породы, что у Ярне.

— Ты, что ли, первая строка? Покажи.

Я показал. Он повертел значок, вернул, кивнул:

— Носи. У нас на каботаже таких не отбирают. — И уже вставая: — Говорят, ты слышишь. Машину. Врут?

— Преувеличивают.

— Жаль. У меня компрессор третий год кашляет, четыре доктора смотрели, никто перевести не может.

Он ушел, а Мири на ремне сказала одно слово: «След». Подумала и смягчилась: «Ладно. Этот след хороший. По таким следам к тебе будут ходить с компрессорами, а не с ордерами».

Перед самым выходом Юсса поймала меня у трапа мостика.

— Как кости?

— Молчат. Всю петлю молчали.

— Пусть держат так и дальше. Один раз скажу, слушай. С двойным тоннажем я торможу длинно и захожу издалека. Это физика, с ней я договорюсь. С диспетчером «Сухого» договориться нельзя: он мне в прошлый заход окно двигал дважды, пока я гасила ход. Если он передвинет его борту с полным трюмом, тормозить придется коротко. Коротко, с двойной массой, на его причале. Твоим костям это не понравится. Скажи им заранее, пусть готовятся. И питбою своему скажи, — она посмотрела на меня самыми быстрыми глазами сектора, — он у тебя понятливый.

Что она вкладывала в «понятливый», я выяснять не стал. У Юссы можно было прожить рядом тридцать лет и не выяснить, что она знает, а что соблюдает.

Ночь перед выходом я отстоял, как положено, и обход сделал полный, все двадцать две точки, не сокращая. Магистраль с новыми кольцами дышала непристойно молодо для своих лет. Компрессор жил в инвалидном потолке аккуратно, как живут после первого приговора врача. Подшипник вспомогательного контура подвывал одиночно, свою всегдашнюю ноту, и я в который раз отметил, что привык к ней, как к чужому храпу за переборкой: тревожит не звук, тревожит, если замолчит. Вентилятор обдува работал на новом подшипнике, поставленном на место того, которому Мири когда-то отмерила двести часов, и с тех пор был самой здоровой машиной на борту, что Ярне считал педагогическим фактом: вовремя послушали.

Семнадцатый молчал.

Я спустился в трюм, к средней трети, положил ладонь на старую ремонтную накладку, под которой сорок лет жило то, чему мы не могли дать имени, пока не придет дефектоскоп. Металл был теплый, бортовой, обычный. Никакого предчувствия у меня не было.

В каюте меня уже ждал доклад:

— Доклад по режимам. Все прогоны пересчитаны под двойной тоннаж. Вывод простой, и он мне не нравится. Полгода мы держали семнадцатый манерами: пологие развороты, ранние торможения, укладка. При двойной массе и графике минус пятнадцать манеры сжимаются на четверть. Это геометрия, ее не уговорить. Весь мой запас прочности построен на том, что Юсса лучший пилот сектора. То есть запас прочности у нас теперь называется «Юсса», и я впервые в жизни веду позицию, у которой есть фамилия.

— У половины нашего борта запас прочности с фамилией. У компрессора он называется «Ярне».

— Зафиксировала. Тогда поправка: я впервые веду такую позицию сама. Отчетность по ней странная: молюсь. Термин ненаучный, но у меня после этого борта половина словаря ненаучная.

Потом я открыл ящик Гейра. Не за инструментом: инструмент был давно разложен по вахтенным карманам. На дне, под ключами, лежал моток синей изоленты, тот самый, который проехал со мной от свалки до Академии и от Академии сюда и который я за полгода ни разу не тронул. Я взял его и переложил в нагрудный карман куртки. Туда, где тетрадь и значок: к документам.

— Примета? — спросила Мири.

— Соблюдаю. Не верю.

— Юссина школа, узнаю. — Пауза на четверть секунды, ее новая, человеческая. — Я не стану говорить, что изолента статистически не влияет на прочность силового набора. Во-первых, ты знаешь. Во-вторых, я подняла архив: в известных мне случаях влияла. Дважды. Носи.

Вышли мы в шесть ноль четыре, с той же двухминутной уступкой возрасту, что и всегда, только тоннаж под нами был чужой. Разгон «Пеликан» брал, как берут второе ведро, когда уже несут первое: без жалоб, с перераспределением всего организма. Гудел он на свои законные полтона ниже паспорта и еще на четверть ниже обычного, и эту четверть я теперь слышал так же ясно, как слова. Юсса вела на руках. Пруль на разгоне не свистел, причем без напоминаний. Ярне стоял рядом с ночи, хотя мог спать до своей смены: сказал, выспится после дока, а пока у машины гости, невежливо уходить хозяину.

Последняя петля началась. Семнадцатый молчал. Полгода назад я думал, что молчание, это когда все в порядке. Теперь я знал: молчание, это просто нота, которую дольше всех учишься слышать.