Мальчик из Ямы 5: Металл (СИ) - Герко Гизум - Страница 47

Раз в час я докладывал в лазарет. На третьем докладе я округлил температуру обратки на полградуса вниз, не из вранья, из усталости: цифра прыгала, я взял нижнюю. Ярне выслушал и сказал: а теперь верхнюю и не своди мне показания к красивым. Я спросил, как он услышал. Он сказал: у округленной цифры голос глаже. Мири потом весь остаток ночи молчала так выразительно, что я дал ей внести «голос глаже» в раздел методик, лишь бы перестала.

Под утро в машинное спустился Тольд. Он ничего не спрашивал: все цифры у него были. Он прошел вдоль мертвой магистрали до бандажа, постоял, глядя на синие витки, аккуратные, как бинт, и положил ладонь на трубу рядом, не на сам бандаж, а рядом, как кладут руку не на рану, а около. Потом посмотрел на меня. Я приготовился к чему угодно, кроме того, что услышал.

— Сколько лет ленте? — Ладонь с трубы он так и не снял.

— Больше, чем мне.

Он кивнул, как кивают исчерпывающему докладу, и ушел на мостик.

Компрессор всю эту ночь простоял холодным, и его инвалидный потолок в семьдесят два процента, месяц служивший нам мерой всех тревог, за одну вахту превратился в воспоминание о спокойной жизни: теперь потолком борта была четверть тяги, и я поймал себя на том, что скучаю по временам, когда семьдесят два казались бедой.

Шину левого борта подняли к двум ночи: выгоревший участок короба вырезали, жилы срастили через клеммную коробку, и я, ставя крышку, поймал себя на том, что руки делают это движение нежно. Коробка была сестрой той, за шпангоутом двенадцать, с перемычкой, у которой Мири когда-то переписала биографию. Следов у нас стало на один больше, и этот след был законный, самый законный из всех: след ремонта, спасшего борт.

Потом я сел записывать пожар.

Правило есть правило: взятое без записи записывается после. Я вскрыл журнал и внес туда все: три хомута со шлангов постов девять, десять и одиннадцать, с указанием сорванных пломб; кожух согласователя из рундука Ярне, графа «прочее»; два самоспасателя, номера, остаток по манометру; моток изоляционной ленты, частный, владельца Форка, израсходован на две трети. АВР-запас борта после этой описи выглядел, как выглядит жестянка после покупки билета: дно и обещания. Хеда пришла со своими бланками, села напротив, сверила мою опись со своей, уже готовой, и сказала, что впервые видит, чтобы пожар оформляли задним числом с такой каллиграфией. Я ответил, что меня учили: бумага, она как подшипник. Хеда кивнула так, будто фраза была из ее собственного устава.

Мири добавила к описи свое, и это было не про хомуты. Она попросила внести номера сорванных пломб отдельной строкой, с указанием времени и основания, и сформулировала основание сама: «аварийные работы по локализации разгерметизации, угроза жизни экипажа». Я спросил, к чему такая парадность. Она ответила без всякой парадности: до сих пор наши журналы читала смета, а смета близорука. Теперь их будет читать кто-то с очень хорошим зрением, и читать не для того, чтобы помочь. Пиши для чужих глаз, Роджер. Дружелюбные уже все знают.

Мири в ту ночь дописала свой раздел. Она прочла мне одну строку, спросив разрешения, чего не делала никогда: «Изолента: в известных мне случаях влияла трижды. Метод воздействия не установлен. Ношение обязательно». Я разрешил считать это научным выводом. Она сказала, что наука переживет.

К стенке «Тупика» мы шли остаток ночи, те самые сорок минут малого хода, растянутые обходным контуром в четыре с лишним часа. Юсса вела борт так, что я, стоя в машинном, не чувствовал ни одного перехода тяги: она несла его, как несут спящего, которого нельзя будить, потому что ему больно просыпаться. Семнадцатый молчал. Это было уже не то молчание, которого боятся: сложившийся шпангоут отдал свое, нагрузку с него сняли лежачим режимом, и Мири держала его под непрерывной записью, как держат пульс.

Диспетчер «Тупика», тот самый, вышел на связь под утро и сообщил, что борту предоставлена аварийная стоянка у четвертой стенки, без очереди, и что он благодарит за выдержку. Юсса выдержала паузу в три секунды, которые в эфире стоят минуты, и ответила голосом, вымытым от всего:

— Принято. Выдержка учтена и внесена в ведомость.

Пруль к утру уже сочинял. Эпос рождался при мне, в кают-компании, за принудительной кормежкой, и в текущей редакции я полз по лазу с двумя огнетушителями, зубилом в зубах и питбоем на спине, а изолента в финале светилась. Я вяло возразил, что питбой в лаз не пролез бы. Пруль ответил, что в эпосе пролез бы, на то и эпос, и вообще пусть я скажу спасибо, что он пока держится фактов. Затем он вторым заходом пошел к Хеде: требовать внести изоленту в судовую роль отдельной строкой, с довольствием. Хеда, не поднимая головы: «Изолента зачислена. Довольствие: ноль. Она не ест». Пруль удалился с чувством наполовину выполненного долга, а Мири сказала мне в ухо, что заступничество Пруля растет по экспоненте и файл пришлось расширить.

Юсса зашла в машинное перед швартовкой, пока борт висел у стенки и ждал окна, чего не делала ни разу за полгода. Постояла у бандажа, посмотрела, спросила, где лента лежала раньше. Я сказал: в нагрудном кармане. Она кивнула с видом человека, получившего подтверждение старой теории, и сказала, что приметы, которые соблюдают не веря, самые надежные: у них нет настроения. И уже от трапа добавила, что за такую швартовку в ее молодости наливали, а теперь наливают только претензии, но она не в обиде: претензии хотя бы не кончаются.

Швартовались на рассвете по бортовому времени. Стенка «Тупика» была старая, обшарпанная, в шрамах от чужих швартовок, и была она в то утро красивее всего, что я видел за полгода. Пруль крепил концы и не свистел. Ботва вынес к трапу термос: медикам, сказал он, они ночь не спали. В этом был весь Ботва: у него в картине мира ночь не спали все, кто двигался, и всех их полагалось кормить.

Медиков мы ждали. Хеда вызвала их еще с перегона, и узел подтвердил бригаду к швартовке. Я стоял у трапа рядом с ней и смотрел на просыпающийся «Тупик»: краны, пыль, чужие борта у стенок, вербовщик у столовой, разворачивающий переносной стенд с той неторопливостью, с какой раскладываются люди, уверенные в урожае. Обычное утро обычного узла, в котором никому не было дела до того, что одним бортом в галактике по-прежнему семь. Мне это равнодушие показалось в то утро почти целебным: миру некогда, значит, мир в порядке.

Первым к трапу пришел не медицинский бот.

Он отшвартовался к нашей стенке раньше, чем осела пыль от концов: катер, маленький, чистый, непозволительно свежий для этого узла, с бортом цвета казенного документа. По белому полю шла эмблема, которую я знал по бумагам Хеды: страховой пул линии. Трап катера коснулся стенки одновременно с нашим, как будто они репетировали.

По трапу, не торопясь и не оглядываясь, спустился человек с плоским чемоданчиком. Он не посмотрел ни на шрамы стенки, ни на наш борт с мертвой магистралью, ни на Ботву с термосом. Он посмотрел на часы.

— Аудит. — Хеда стояла рядом со мной, и планшет в ее руках не щелкнул ни разу. — Страховой аудит. Роджер, запомни это утро. Буксир опаздывает, медики едут, а эти приходят первыми. Всегда.

Мири однажды сформулировала правило, которое я записал в тетрадь между позициями про железо, потому что оно было про то же самое. Проверка, которую предвидели, это процедура. Проверка, которую не предвидели, это обыск. Разница не в проверяющем. Разница в том, кто успел прибраться.

Мы успели. За это спасибо одной фразе, сказанной в ту же ночь, за несколько часов до швартовки, над описью пожара, которую Хеда потом назовет самой каллиграфической в истории линии. Пиши для чужих глаз, сказала тогда Мири. Дружелюбные уже все знают.

Ночью, уже после описи, когда борт полз к «Тупику» на четверти тяги и все, кто не держал вахту, держали глаза открытыми просто по привычке, я ушел к себе в каюту, сел на койку и снял с шины каютный отвод. Норматив у меня был пятьдесят две секунды, включая лицо человека, которого оторвали от письма домой. Лицо не понадобилось: в четыре утра после такого дня лица у всех были настоящие. Я уложился в сорок девять. Пружинная защелка отошла с тем коротким сухим звуком, с каким закрывают тему, отвод лег в ящик Гейра куском провода среди кусков провода, а коробка за шпангоутом двенадцать осталась на месте со своей биографией двадцатилетней давности, скучной до зевоты. Мири проверила все дважды и сказала, что впервые за полгода наш след выглядит как отсутствие следа, и попросила запомнить это ощущение: оно дорого стоит и редко продается.