Мальчик из Ямы 5: Металл (СИ) - Герко Гизум - Страница 5

Трюм «Пеликана» изнутри был как ангар, ужатый до делового минимума: два ряда контейнерных гнезд, средний проход, такелажные балки под потолком, лебедка на монорельсе, и по всему этому расчерчена разметка, местами подкрашенная, местами стертая до легенды. Хеда стояла у рампы с планшетом, как дирижер перед оркестром, если представить оркестр, который может задавить.

— Стажер. — Она не обернулась. Слышала она, по-моему, спиной. — Стоишь в створе. В створе не стоят.

Я сделал шаг в сторону. Мимо, точно через то место, где я только что стоял, проплыл на подвеске контейнер размером с мою каюту, если каюту умножить на шесть.

— Спасибо. — Я проводил контейнер глазами до самого гнезда.

— Не мне. Разметке. — Хеда что-то отметила в планшете. — Желтая линия, это где ходят. Красная, это где умирают. Учи цвета.

Пруль уже был наверху, на такелажной балке, и оттуда командовал лебедкой с небрежностью человека, который делает это десятый год. Работал он красиво. Это вообще отдельное удовольствие, смотреть, как человек работает то, что он умеет: контейнер шел по трюму, как по нитке, разворачивался за полметра до гнезда и садился в замки с одного касания, с тем сытым двойным щелчком, по которому и без индикатора ясно: сел.

— Учись, студент! — Пруль свесился с балки по пояс. — Называется «поцелуй». Кто садит контейнер с третьего раза, тот у нас называется «сваха»: устраивает железу личную жизнь.

— А кто со второго?

— А со второго, это я по понедельникам!

Мне выдали работу по чину: проверять замки нижнего ряда и вести счетку. Работа была нехитрая, но с характером: замок шестой серии защелкивается за полхода до того, как встанет флажок, и если доверять флажку, а не руке, можно принять недожатый замок за жатый. Я не доверял флажкам с четырнадцати лет. Через час Хеда прошла по моему ряду с выборочной проверкой, дернула три замка из сорока, посмотрела на флажки, потом на меня.

— Кто учил?

— Целина. Гильдейские контейнеры, та же механика, только грязи больше.

— Флажкам не веришь.

— Флажок, это мнение замка о себе. Я предпочитаю факты.

Хеда издала короткий звук, который я потом за полгода научился различать: у нее это был смех, спрессованный до объема, не мешающего работе.

— В ведомость. — И она пошла дальше, а я снова не увидел, а скорее почувствовал, что где-то в невидимой мне графе прибавился еще один плюс.

Груз на эту петлю шел смешанный: сорок контейнеров расходников и оборудования на рудную станцию, двадцать на агроферму, и отдельным номером программы, шесть цистерн пищевого концентрата на «Тупик», которые полагалось крепить по особой схеме, потому что жидкий груз в полете живет своей жизнью и норовит жить ею поперек курса.

С цистернами и случилась первая история. Подавал их узловой погрузчик, казенная машина с казенным же оператором, которому до нашего расписания было как до соседней галактики. Пятую цистерну он занес в трюм с креном, градуса три, мелочь, которую глаз с непривычки не берет. Мой глаз ее и не взял. Взяло ухо: стяжной бандаж цистерны на кренах подрабатывает, и звук у него меняется с ровного шелеста на короткий периодический скрип, раз в секунду, в такт раскачке. Скрипа этого в трюме не должно было быть вовсе.

— Стоп на подаче! — Это вырвалось раньше, чем я успел подумать, как это будет выглядеть: стажер первого дня командует погрузкой.

Погрузчик встал. Стало тихо, и в тишине цистерна качнулась и скрипнула еще раз, уже для всех.

Пруль слетел с балки по трапу, глянул на подвеску и высказался коротко и непечатно, но по существу: строп узлового погрузчика был перепущен через край подхвата, не по канавке, и держал цистерну не за силовой пояс, а за бандаж. Бандаж, это обруч. Он держит форму, а не вес. Сколько ему оставалось скрипеть, вопрос был академический, в самом плохом смысле слова.

Перестропили. Оператор погрузчика ругался из кабины, что у него норматив, Хеда подошла к кабине и сказала оператору четыре слова, которых я не расслышал, после чего норматив перестал его беспокоить, а нас перестал беспокоить оператор. Цистерна села в гнездо как положено, за силовой пояс, с поцелуем.

— Ухо? — Хеда прошла мимо меня с планшетом, не замедлив шага.

— Ухо. — Это уже ей в спину.

— В ведомость. — Второй раз за день, и я начал подозревать, что «в ведомость» у нее означает примерно то, что у других людей «спасибо», только с документальным следом.

С остальными цистернами мы возились дольше всего, и под конец я уже не думал про Академию, про графу и про характеристику. Я думал про растяжки, про моменты затяжки и про то, что спина у меня завтра выскажется. Хорошие мысли. Рабочие. С такими мыслями засыпают без снотворного.

В шестнадцать тридцать рампа закрылась, и Хеда расписалась в декларации с таким лицом, с каким подписывают мирный договор: выгодный, но с недоверием к противнику.

Ужин на «Пеликане» подавали в семнадцать тридцать, и за столом я впервые увидел весь экипаж разом. Кают-компания была размером с два купе, стол на восемь мест, шесть занято. Во главе Тольд, по правую руку Хеда, дальше Ярне со своей травяной кружкой, Пруль, место Юссы, пустое, потому что Юсса несла вахту на мостике, и Ботва, который не столько сидел за столом, сколько прилегал к нему, как материк к морю.

Кормили без чудес, но по-настоящему: каша с мясным концентратом, хлеб, зелень, и на отдельной тарелке, к моему изумлению, три помидора, нарезанных с хирургической точностью на семь равных частей каждый.

— Помидоры. — Я даже ложку отложил. — Настоящие.

— Гидропоника. — Пруль показал на Ботву куском хлеба. — Ботвина грядка. Угол трюма, четыре квадрата. Ботва, скажи ему.

— Растет. — Ботва посмотрел на меня не мигая и вернулся к каше.

— Он хочет сказать, — перевел Пруль, — что грядка занимает грузовой объем, за который Хеда с него снимает стоимость фрахта, и поэтому каждый помидор на этом столе, это овощ с себестоимостью хорошего подшипника. Ешь медленно.

— Ем медленно. — И я съел свою седьмушку так, как едят подшипник: бережно.

Разговор за столом шел вокруг петли: где какие цены, что на «Пыльной» опять сменился диспетчер, что «Огород» поднял сбор за стыковку, и что в «Тупике» видели вербовщиков с дальних линий, а это верный знак, что где-то не хватает людей хуже обычного. Я слушал и мотал на ус. Ус у меня к тому времени был уже вполне инженерный: за четыре года я выучил, что главная информация всегда идет фоном, как гармоника по энергошине.

За чаем появилась Юсса, сменившаяся с вахты, и я наконец увидел стихийное бедствие в лицо.

Лицо было сухое, темное от штурманского загара, которым загорают от приборной подсветки, и на нем жили самые быстрые глаза, какие я видел у людей. Лет ей могло быть пятьдесят, могло семьдесят, и спрашивать не хотелось. Она села напротив, налила чай, посмотрела на меня поверх кружки:

— Сколько тебе лет, стажер?

— Девятнадцать.

Юсса что-то посчитала в уме, беззвучно шевельнув губами, и удовлетворенно кивнула:

— Тридцать один год. Ровно столько я летаю. Я села за пульт раньше, чем твои родители познакомились. Имей это в виду, когда захочешь рассказать мне про векторное сложение.

— Не захочу. — И это была чистая правда, как мне тогда казалось.

— Захочешь. Все академические хотят. У вас это как икота: само.

— Юсса. — Рот у Пруля был набит кашей, но такие мелочи его никогда не останавливали. — Покажи ему кости. Пусть человек сразу узнает, с кем чай пьет.

— Кости после отхода. — Строго, как команда с мостика. — Перед рейсом не играю. Примета.

— У нее весь рейс расписан приметами. — Пруль наклонился ко мне через стол, как к сообщнику. — Перед отходом не играть, на разгоне не свистеть, про запас горючего вслух не считать…

— И приметы эти, — Юсса не спеша отхлебнула, — старше тебя, рыжий, вместе взятого. Я летаю тридцать один год, и знаешь, сколько раз приметы меня подводили? Ни разу. А знаешь почему? Потому что я в них не верю. Я их соблюдаю.