Второй шанс для Лекаря. Том 8 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 1

Ехать к французам я не собирался, кто бы ни кивал. На такой случай у меня всё было приготовлено ещё днём, и теперь оставалось пустить всё это в ход.

Оба императора сидели в креслах у раскрытого окна, Виллие, лейб-хирург нашего государя, стоял у стены с двумя генералами, а Ларрей, главный хирург французской гвардии, у меня за плечом. Бонапарт только что попросил государя уступить меня ему, и государь, помедлив, кивнул.

Кивка этого я ждал, и всё равно от него у меня свело лопатки. Ещё вчера, глядя с откоса, как государь обнимается с Бонапартом на плоту, я понял, что в эти дни он не откажет ему ни в чём, от Ионических островов до лекаря. Мир был ему нужнее всего на свете, и рисковать им из-за меня одного он не стал бы. Значит, отказ должен был прийти от того, на кого государь сможет сослаться, не обидев «брата». В Тильзите такого человека не было. Зато он был в Павловске.

— Ваше императорское величество, — сказал я по-русски, — дозвольте слово.

Государь поднял на меня глаза, и по лицу его я не прочёл ничего. Потом он кивнул второй раз за вечер, теперь уже мне.

По-французски я обратился уже к Бонапарту.

— Господину Ларрею нужен жёлоб, ваше величество. Лекарь при жёлобе ему ни к чему.

— Кто нужен Ларрею, решаю я, — отрезал Бонапарт.

Вместо спора я вынул из-за обшлага сложенные листы. Лежали они там с обеда, рядом с Настиным планом дома. Утром Ларрей сказал мне, что император должен видеть мой жёлоб, и я сообразил, что к вечеру Бонапарт о нём узнает непременно, а узнав, захочет и того, кто его придумал. Писал я эти листы, пока мы ждали пушек.

— Здесь всё, — сказал я, подавая их. — Как жечь гипс и как прокалить его заново, ежели отсырел. Как класть жёлоб и где оставлять окно над раной. На обороте чертёж.

Бонапарт глянул на чертёж, перевернул лист и, не дочитав, сунул его Ларрею.

— Что скажешь?

Ларрей пробежал глазами первый лист, потом второй, и брови его поползли вверх.

— Всё верно, сир. Здесь даже то, о чём я не догадался спросить.

— Бумага не оперирует, — сказал Бонапарт. — Мне нужны руки.

— Руки у господина Ларрея лучше моих. Четыре дня назад он держал мне края раны, когда я вскрывал голову нашему егерю, и рук вернее я не встречал. Ему недоставало только жёлоба, и нынче я его отдал.

Бонапарт прищурился, и в углах его рта дрогнуло что-то похожее на улыбку.

— Вы торгуетесь, мсье, как мой Талейран, — сказал он и повернулся к государю. — Брат мой, ваш лекарь отдаёт мне товар и оставляет себе купца.

Государь улыбнулся и промолчал, а Бонапарт снова уставился на меня.

— А пакеты? А ваш счёт? Жёлоб придуман один раз, мсье. Человек, который его придумал, придумает и ещё что-нибудь. Я хочу, чтобы он придумывал это для моих солдат. — Он заложил руки за спину и прошёлся передо мной, три шага туда и три обратно. — В Париже я дам вам госпиталь. Гро-Кайу, где лечится моя гвардия, или Валь-де-Грас. Выбирайте сами.

— У меня дома своё дело, — ответил я. — Школа за Рогаткой и двадцать учеников, которых в августе надо выпускать фельдшерами.

— Двадцать! — Бонапарт фыркнул. — Я дам вам двести.

— Столько я выучу и дома, дайте только срок.

— Он упрям, Ларрей, — сказал Бонапарт, не оборачиваясь. — Упрям, как ты.

— Упрямее, сир, — отозвался Ларрей. — Я хоть иногда уступаю.

Сердце у меня стучало где-то под горлом, и во рту пересохло так, что язык лип к нёбу. Один я мог упираться ещё минуту, от силы две. Дальше Бонапарт приказал бы, а государь кивнул бы ещё раз. Теперь говорить должны были те, кого я об этом попросил ещё днём, и первый из них стоял у меня за плечом.

— Сир, — сказал Ларрей у меня за спиной. — Позвольте одно слово. Вам это следует знать.

— Говори.

— У него невеста. После их поста он венчается.

Об этом я попросил Ларрея у кирхи, когда ушёл флигель-адъютант со своей примеркой. Утром про жёлоб он сказал мне, что обещать ничего не станет. А про невесту пообещал сразу, потому что это правда, а ещё потому, что сам с каждой войны пишет жене в Париж.

— Невеста! — Бонапарт повернулся ко мне всем телом. — Та самая, что велела узнать мой рост?

Ларрей, выходит, рассказал ему и это. Вот ведь подлец!

Подумал я это без обиды, но всё же… Это совсем не то, что стоит рассказывать Наполеону Бонапарту.

— Та самая, — кивнул я.

— И что же вы ей напишете?

— Два аршина шесть вершков.

— Это много или мало?

— Больше, чем рисуют англичане.

Бонапарт захохотал, откинув голову, и наш государь засмеялся следом. Смеялся Бонапарт громко, от души, и я вспомнил, что в этот самый год он и сам был влюблён, в польскую графиню Валевскую. Влюблённых он понимал.

— Так женитесь в Париже, — сказал он, отсмеявшись. — Привозите вашу невесту. Я сам буду на свадьбе, и мерить меня она сможет хоть каждый день.

— Она не поедет, — сказал я.

— Отчего же?

— Оттого, что она ждёт меня именно в Санкт-Петербурге. На Литейной. И я даже помню, на какой ступени мы с ней расстались.

— Ступень! — Бонапарт обернулся к Ларрею. — Ты слышишь? Его ждут на ступени!

— Слышу, сир, — отозвался Ларрей. — А меня жена четырнадцатый год ждёт у окна.

Смех у Бонапарта пропал так же быстро, как появился. К государю он повернулся медленно и заговорил раздельно, по слову, и на меня больше не смотрел.

— Ступени, окна… Я прошу его у вас всерьёз.

От стены шагнул Виллие, и на этот раз он не остановился.

— Ваше величество, — обратился он к государю, — дозвольте доложить.

— Говорите, Яков Васильевич.

Виллие заговорил по-французски, чтобы понял и Бонапарт, и голос его был тот самый, каким он при мне читал свои рапорты.

— Лекарь Салтыков состоит при мне, покуда идёт война. Числится же он за Мариинской больницей в Петербурге. Больница эта есть заведение её величества государыни императрицы Марии Фёдоровны, и отчёты лекаря Салтыкова её величество читает сама.

Записку в три строки я отправил Виллие в полдень, с поручиком, который приезжал из главной квартиры забрать мой лист для размена. Просил я в ней об одном. Ежели Бонапарт попросит меня у государя, напомнить государю, за кем я числюсь дома.

Государь откинулся в кресле, и я увидел, как пальцы его, всё это время стучавшие по подлокотнику, остановились.

— Вот видите, брат мой, — сказал он Бонапарту, и голос у него сделался лёгким. — Он не мой. Он матушкин. А с матушкой я не спорю.

Как вдовствующая государыня относится к Бонапарту, знал весь Петербург, и в Тильзите, судя по всему, знали тоже. Бонапарт поморщился, как от кислого, и я едва удержал улыбку.

— Ваша матушка меня не любит, брат мой.

— Она не любит никого, кто отнимает у неё лекарей, — ответил государь.

Бонапарт перевёл взгляд с государя на Виллие, потом на меня, и вдруг махнул рукой.

— Хорошо! Бумагу я забираю. А вас, мсье, оставляю вашей невесте и вашей государыне. — Он помолчал и прибавил уже другим голосом. — Только помните, мсье Салтыков, Европа тесна.

Насколько она тесна, я знал лучше него.

Откланялся я по всем правилам, и уже у дверей Бонапарт поймал меня взглядом.

— А ухо ваше я запомнил, мсье.

— А я ваш рост, ваше величество.

Гренадеры уже затворяли за нами дверь, и мне было слышно, как Бонапарт за ней всё ещё смеётся.

На крыльце я разжал кулаки, и пальцы у меня разогнулись не сразу. Говорили за меня в той комнате Ларрей и Виллие, только сказали они то, о чём я попросил их ещё днём.

Виллие вышел следом за мной. Гренадеры у дверей так и не шелохнулись. Внизу, на главной улице, горели фонари, и небо над крышами всё ещё не погасло.

До самой пристани мы шли молча. У лодки Виллие остановился, достал из-за обшлага мою записку и развернул её под фонарём.

— Это пришло ко мне в пятом часу, — сказал он. — Разбирал я её на колене, покуда наш катер шёл через реку. Почерк у вас, Салтыков, отвратительный.