Клинок Сибура: Наёмник - Гор Алекс - Страница 8

- Я не рассуждаю о чести, - спокойно поправил его сибурианец. - Я просто говорю то, что вижу. Как назвать сильного, который бьёт того, кто слабее и не может дать отпор. Это что угодно, но не сила.

Лицо Ан Дара помрачнело, и он сделал шаг к решётке, по всей вероятности намереваясь проучить говорливого пленника, однако Кром, видимо обладающий более развитым интеллектом удержал его за плечо.

- Не трогай его. Джар решил, что этот ксенос останется жив до испытания. Хочешь получить нагоняй от главы - вперёд, но я в этом участвовать не буду.

Мощный гахарец зло сплюнул, смерил Лакина долгим пронзительным взглядом, не предвещавшим тому ничего хорошего, а затем развернулся и первым направился к выходу. Его собрат коротко кивнул сибурианцу - не то с уважением, не то с презрением, сложно было сказать точно - и последовал за ним, увлекая с собой и второго воина, который играючи подхватил с палубы оброненную полукровкой бухту кабеля, закинул ее на плечо и двинулся следом. Дохля остался лежать на палубе один, тяжело, прерывисто дыша, и лишь спустя несколько минут, когда шаги наемников окончательно стихли в глубине корабля, он с трудом перевернулся на бок и закашлялся, выплёвывая на металл сгустки крови и слюны.

Стакс долго смотрел на него сквозь прутья, не произнося ни слова. Что-то в этой сцене неприятно резонировало с его собственным прошлым - с той детской беспомощностью, когда он остался один на один с суровым нравом планеты после гибели отца, которую он сам когда-то поклялся никогда больше не испытывать. В принципе и помочь-то он всё равно не мог, да и не был уверен, что хотел бы, вспоминая собственное унижение от рук этого же паренька всего пару дней назад. Поэтому он просто молча наблюдал, как Дохля, дрожа и морщась от боли, медленно поднимается на ноги, цепляясь за переборку, подхватывает брошенное ведро и, пошатываясь, уходит прочь, так и не взглянув в сторону клетки.

Вечером того же дня, когда зеленокожий полугахарец в очередной раз явился чтобы выполнить так и не сделанную им сегодня работу - на этот раз молча, без единого слова, - Лакин, повинуясь скорее любопытству, чем состраданию, снова решил заговорить первым.

- Больно? - спросил он, наблюдая, как паренёк, морщась, опускается на колени возле дальнего угла трюма, стараясь при этом лишний раз не нагружать отбитые не в меру агрессивными соплеменниками ребра.

Дохля вздрогнул, будто не ожидал услышать голос из клетки, а затем зыркнул на пленника исподлобья - взгляд был другой, не тот, что раньше. Прежняя открытая, почти детская злоба куда-то исчезла, уступив место чему-то более холодному и расчётливому. У паренька буквально на лбу было написано, что он ненавидит пленника теперь еще и за то, что тот стал свидетелем его избиения.

- Тебе-то что с этого? - сипло выдавил он, и в горле у него что-то неприятно захрипело - видимо, удар в живот не прошёл даром. - Радуешься? Весело тебе?

- Не особо, - честно признался Лакин. - Просто вижу: тебя бьют все, кому не лень, а ты продолжаешь ползать и мыть за ними палубу. На Сибуре, откуда я родом, таких либо ломают полностью, либо они в конце концов огрызаются так, что об этом начинают помнить.

- Тебе не понять, что такое жить здесь, - мрачно процедил полукровка, с трудом поднимаясь на ноги и хватаясь за ведро. - Ты пришёл и уйдёшь - тебя ждет испытание, а после него утилизатор. А я останусь. Мне с ними жить.

- Тогда зачем цепляться за то, чтобы стать одним из них? Раз они с тобой так поступают?

Дохля замер на мгновение, и что-то мелькнуло в его узких, покрасневших от боли глазах - короткая вспышка ярости, которую он тут же придушил усилием воли, слишком хорошо натренированным за годы унижений и попыток выжить.

- Заткнись, - бросил он тихо, без прежнего визга, и в этой новой, спокойной злости было что-то куда более пугающее, чем в старой. - Просто заткнись, ксенос. Ты мне не друг, и никогда им не станешь. Что бы со мной ни делали свои - ты мне всё равно чужой. И я запомню, как ты сегодня смотрел на всё это и молча скалился.

Он подхватил ведро и, не оборачиваясь, покинул трюм, оставив Лакина в одиночестве размышлять о том, что, кажется, где-то в этом коротком разговоре он умудрился приобрести не благодарность за сочувствие, а нового врага - терпеливого, никуда не спешащего и, что хуже всего, уже достаточно опытного в искусстве оставаться невидимым до нужного момента.

На следующий день, как и было обещано, снова пришёл тот самый молодой гахарец с подносом еды - на этот раз он прихватил с собой ещё и скатанный в рулон коврик из плотного вспененного материала, гораздо более удобного для сна, чем холодная палуба.

- Держи, - буркнул он, просовывая свёрток через щель у основания решётки. - Насчёт туалета - забудь. Мне куда приятнее знать, что этим вопросом займется убогий полукровка. Мне понравилась твоя идея так его наказать. Даже я бы лучше не придумал, но обязательно повторю что-нибудь подобное.

Он весело рассмеялся собственной шутке, а Лакин, приняв коврик, решил воспользоваться моментом.

- Как тебя зовут? - спросил он. - Странно обращаться к тому, кто кормит меня уже второй день, просто "эй ты".

Гахарец на мгновение замер, явно не ожидав подобного вопроса от пленника, а затем, пожав плечами, решил, что не видит в этом знании никакой опасности.

- Дрин Колт. Можешь звать просто Дрин, если тебе так проще, чужак.

- Лакин Стакс, - представился в ответ сибурианец. - Хотя, полагаю, ты уже знаешь моё имя.

- Знаю, - подтвердил парень. - Только у нас не принято называть чужаков по имени, пока они не докажут, что достойны этого.

- Тогда объясни мне вот что, Дрин Колт, - начал Лакин. - Я хочу узнать про испытание, которое меня ждёт.

Молодой гахарец ненадолго задумался, оглянувшись на пустой коридор за спиной, а затем, видимо решив, что ничего страшного не случится, если пленник узнает то, что и так очевидно всякому на борту, кивнул.

- Понимаешь, чужак, - начал он, - мы - раса воинов, и среди нас нет места слабым. К сожалению, чистокровных представительниц из нашего рода осталось не так уж много, поэтому мы берём себе женщин из других, близких нам по генетике рас, способных дать потомство. Если оно рождается сильным, то по достижении зрелости претендент должен сразиться в рукопашной схватке с вооружённым противником и одолеть его голыми руками. Только так он доказывает, что достоин называться настоящим гахарцем. Тогда ему устанавливают нейросеть, и он может участвовать в делах клана.

- А ты уже проходил это испытание? - с интересом спросил Стакс, разглядывая крепкое телосложение собеседника - под тёмной кожей отчётливо перекатывались тугие узлы мышц.

- Мне ещё нужно ждать как минимум цикл, хотя я считаю, что давно к этому готов, - с некоторой обидой в голосе признался Дрин. - Знаешь, из тебя вышел бы отличный противник. Я с удовольствием прикончил бы тебя в честном бою.

Лакин мысленно отметил, что если этот крепкий, полный сил парень считается ещё не готовым, то тот, кого выставят против него самого, будет наверняка ещё крупнее и опаснее. А значит - легкой схватки ждать не приходится.

- А что случится, если кто-то типа меня победит претендента? - поинтересовался сибурианец, вспомнив, что именно на этом моменте разговор прервался в прошлый раз.

Колт на секунду помрачнел, словно сама эта крамольная мысль показалась ему в равной мере и абсурдной и неприятной.

- Такого никогда не случалось, - медленно проговорил он. - Война течёт в наших генах, чужак. Мы созданы для неё, вскормлены ею с самого рождения. Претендент либо побеждает, либо умирает достойно, но полностью проиграть в бою против даже вооружённого дикаря... - он покачал головой. - Просто немыслимо. Впервые слышу, чтобы кто-то задавался таким вопросом. Можешь считать, что тебя уже нет.

- Я просто хочу знать, на что мне рассчитывать, - невозмутимо пояснил Лакин.

- Рассчитывать тебе следует только на быструю и желательно безболезненную смерть, - отрезал Дрин, впрочем, без особой злобы в голосе, скорее с искренним недоумением по поводу самой постановки вопроса. - Впрочем, я слышал, ты убил какого-то имперского аристократа и его боевого синтетика. Может, у тебя и есть какой-то шанс позабавить зрителей подольше, прежде чем сдохнуть. - Он вновь неловко усмехнулся, явно не находя в этой мысли ничего оскорбительного - лишь констатацию факта, известного каждому на борту старого крейсера.