После измены. В объятиях главного хирурга - Ветрова Марина - Страница 2

Владов остановился глазами на мне. Я успела опустить взгляд, а когда подняла — он всё ещё смотрел.

Подтянула сумку выше, закрывая мокрый подол. Кровь на рукаве не прикроешь; Владов уже заметил и её. Мне стало стыдно, что я пришла к лифту в таком виде, хотя минуту назад думала только о муже.

Он задержался возле меня, пока остальные врачи проходили к лифтам. Мокрый подол уже заметил — незачем пытаться его закрыть сумкой. Я отвела взгляд, но он не пошёл дальше. Так у постели пациента он ждал, когда тот перестанет говорить «всё нормально».

Ну скажи что-нибудь. «Тебе плохо», «иди домой», даже «приведи себя в порядок» — только не стой вот так. Приходилось выбирать самой, что делать с этим вниманием. Мне стало жарко, словно он увидел не мокрый халат, а всё, что я только что прочла.

Отвернулась к лифту. Врачи за его спиной перестали обсуждать пациента, и это было хуже прямого вопроса. Я стояла перед людьми, которые пришли работать, а у меня тряслись губы из-за мужа. Хотелось стать незаметной хотя бы на время спуска.

Двери лифта начали смыкаться. Я шагнула внутрь, нажав кнопку «1». Пол подъезда. Машина. Дом.

По другую сторону закрывающихся дверей кто-то засмеялся. Я узнала голос раньше, чем успела повернуться.

Ярослав.

Ярослав вышел из кабинета главврача с телефоном у уха. Смеялся, не глядя перед собой. Дома в последние месяцы он разговаривал иначе — коротко, раздражённо, будто мы с Агатой мешали закончить что-то важное. Сейчас его никто не раздражал. Лифт закрылся, прежде чем муж успел увидеть меня.

В металлической двери отражались мои тёмные глаза и белые губы. Я смотрела на себя, пока лифт стоял, и никак не могла вспомнить, с каким лицом пришла на эту смену.

В отражении воротник халата торчал криво; я поправила его и вдруг разозлилась на этот привычный жест. Муж смеялся за дверями, а я всё ещё старалась выглядеть так, чтобы ему не было за меня стыдно. «Жена Ярослава» — так представляли меня новым сотрудникам. Я ведь тоже это позволяла.

Я больше не собиралась представляться его женой.

Кнопка «1» горела зеленым светом. Лифт начал движение вниз.

На панели была кнопка подземного этажа. Там стояла машина, там можно было хотя бы сесть и закрыть двери. Я ещё слышала смех Ярослава из холла. Я больше не хотела, чтобы он успел меня окликнуть.

Нажала «-1», пока кабина ещё спускалась. Машина была именно там.

Кабина дёрнулась на стыке этажей. Я качнулась к поручню, придержала сумку. На табло менялись цифры; хотелось, чтобы они менялись быстрее. Внизу будет паркинг, бензиновый запах, моя машина. Врачей там можно не встретить.

На первом этаже двери открылись. Я осталась у панели, пропустила внутрь санитарку с пустой каталкой и дождалась, когда кабина снова тронется.

Достала телефон, ещё раз прочла слова свекрови. Можно ответить сейчас, спросить, с какого момента внучка перестала считаться ребёнком. Я отключила звук чата и убрала аппарат в сумку. Няне ещё нужно дозвониться; телефон я оставлю себе.

На табло появился минус первый этаж. В кармане больше не вибрировало, и я впервые услышала гул самого лифта.

Двери раздвинулись. Передо мной открылся вид на холодный серый бетон паркинга. Воздух здесь пах бензином и сыростью. Ни капли хлорки. Ни капли лжи.

Я сделала шаг наружу и остановилась возле своей машины. Ключи были со мной, детское кресло стояло сзади. Доехать бы домой. Но сначала — забрать куртку из ординаторской и Агату из комнаты отдыха.

Глава 2

Вернувшись за курткой, я застала коллег возле кофейника. Стоило открыть дверь, и разговор оборвался.

Толкнула дверь плечом — руки были заняты сумкой, хотя в ней почти ничего не весило. Коллеги стояли у кофейника. Гриша переложил стопку карт, затем зачем-то вернул верхнюю обратно. Мы столько раз работали ночью вместе; он мог бы сейчас просто спросить, нужен ли мне кофе. Ни он, ни остальные не спросили. Ярослава здесь побаивались даже те, кто над ним смеялся, когда его не было рядом.

Сняла куртку с крючка. Застрял рукав, я дёрнула слишком резко и ударилась локтем о шкаф. Никто не помог. Хотелось сказать Грише, что при следующем сложном наркозе он может позвать Ярослава, раз уж так старается его не рассердить. Но я промолчала и протолкнула локоть в рукав.

У лифта стоял Ярослав. Увидев меня с курткой, поднял телефон почти к моему лицу. На снимке Ника держала полуторагодовалого мальчика; внизу читалась мамина подпись про «настоящего наследника». Я не стала брать аппарат. Уже посмотрела достаточно.

— Ева, давай без драмы, — он говорил так же ласково, как пациентам: «У вас всё хорошо, но лечение будет долгим и дорогим». Я знала это продолжение: сейчас предложит мне потерпеть. — Квартира твоя. Машина твоя. Я не жадный. Но детей... Детей у нас нет. Агата — это твоё личное дело, а не семейное наследие Самарина.

От знакомого одеколона снова замутило. «Детей нет» он произнёс тем же голосом, каким спрашивал, купила ли я Агате новые ботинки. Я хотела напомнить ему всё разом: как носила дочь, как возилась с его матерью после инсульта, как оплатила его учебный курс. Слова теснились и не выходили. Я только вдохнула, и он сразу решил, что я сейчас заплачу.

«Детей нет». Четыре года он подписывал открытки «твоей принцессе», а теперь отказывался даже произнести её имя. Я стиснула ремень сумки: ещё слово — и ударю его пряжкой по этому спокойному лицу.

Лифт уехал вверх, оставив меня одну в пустом коридоре. Я должна была забрать вещи Агаты. Она спала в комнате отдыха для персонала, пока я дежурила. Обычная практика. Но когда я добежала до служебного входа, там уже стоял вахтёр. Тот самый, которого Ярослав «попросил помочь» неделю назад.

— Там ремонт, Самарина, — он отвернулся к монитору, избегая моего взгляда. — Иди через главный вход. Там уже журналисты из местного портала ждут «развод века». Говорят, военврач бросает жену-анестезиолога ради медсестры. Красивая история.

Через главный вход приходилось идти мимо регистратуры, тележек, очереди пациентов. Я знала, сколько человек поднимут голову на голос свекрови. Знала и тех, кто потом спросит в ординаторской: «А правда, она при всех тебе сказала?» Сейчас пройти незамеченной не получится.

Я развернулась. Прижала сумку к груди, как щит, защищающий самое дорогое — мою дочь, которая сейчас спала в комнате отдыха. Шаги звучали гулко, отдавая эхом в мозгу. Не плакать. Не падать. Идти.

Главный холл встречал меня холодом кондиционера и гомоном голосов. И там она стояла. Ника. Рядом с ней женщина лет пятидесяти, с аккуратной укладкой и дорогим шарфом. Мать Ярослава. Она гладила по голове мальчика, того самого «наследника».

Громкость вокруг упала. Кто-то заметил наше столкновение. Свекровь подняла голову. Её глаза блестели от удовлетворения.

— Ярослав сказал, ты истеричка, — произнесла она четко, для всех. — Посмотри на него. — Она показала на мальчика. — Здоровый, сильный. Настоящий мужчина растёт. А ты? Ты даже ребёнка нормального не смогла дать сыну. Дочь — это балласт.

Ника улыбалась, пока свекровь говорила. Даже губы складывала похоже на Ярослава. Я помнила, как радовалась этой улыбке, когда она впервые пришла ко мне с жалобами на одиночество.

Отступила к стойке ресепшн и упёрлась в неё ладонью. Охранник повернулся к напарнику; помочь не подошёл. Сказать «Агата — ваша внучка» я не смогла: это и так знали все. Я оперлась на стойку сильнее и выпрямилась. Там, в комнате отдыха, меня ждала дочь, и мне нужно было дойти до неё.

Я добралась до комнаты отдыха почти бегом, забрала Агату у дежурной няни и донесла до машины. Сердце колотилось где-то в горле, пока я пристёгивала дочь в кресле. Четыре года. Кудрявые волосы растрепались во сне. Она дышала ровно, не зная, что её мир только что перевернули вверх дном. Телефон зазвонил. Ярослав.

Он говорил быстро, сухо, будто диктовал отчет о потерях: — Я уже подал заявление. Не приходи домой, я сменил коды замков. Если Агата будет плакать — скажи, что папа занят спасением жизней. Это правда. Я сейчас оперирую.