После измены. В объятиях главного хирурга - Ветрова Марина - Страница 4

Она протянула руку к моей рабочей тетради. Той самой, где были записи по анестезии, которые я вела семь лет.

Когда её пальцы легли на тетрадь, я перехватила запястье. Сжала сильнее, чем собиралась. Семь лет я писала здесь дозы и наблюдения — теперь Ника хотела унести тетрадь так же легко, как вчера встала рядом с моим мужем.

— Не трогай моё, — выдохнула я. Пришлось повторить последнее слово.

Она не сразу высвободила запястье. Улыбалась, ожидая, что я ещё что-нибудь скажу. Я держала её руку возле тетради и ничего больше не могла придумать — только повторить, чтобы не трогала.

— Тетя Ника просто помогает, — произнесла она нарочито мягко, обращаясь скорее к замершим коллегам, чем ко мне. Потом высвободила руку, поправила прическу и ушла, оставив после себя запах тяжелых духов и липкое ощущение унижения.

В дверях появился Ярослав. Рядом с ним шел главврач. Ярослав не посмотрел на меня. Ни разу. Он посмотрел поверх моей головы, прямо на Владова в дальнем кресле.

— ...проблема в эмоциональной нестабильности некоторых сотрудников, — говорил он громко, специально для тех, кто мог услышать. — Мы не можем рисковать жизнями пациентов из-за личных драм. Оптимизация кадрового состава необходима. Срочная.

Про «некоторых сотрудников» он говорил, стоя возле моего стола. Главврач тоже посмотрел в мою сторону. Ответить прямо сейчас означало бы дать Ярославу именно то, что он собирался обсуждать: Ева опять не сдержалась.

Ручка застыла над строкой. Если встану и потребую назвать меня прямо, Ярослав получит сцену, о которой говорит. Я подняла глаза к дальнему креслу. Владов оторвался от КТ и едва качнул головой; я осталась сидеть, хотя хотелось швырнуть ручку на стол.

Пришлось заново написать испорченную строку. Ручка скрипела. Владов больше не смотрел на меня, и я упрямо продолжала заполнять карту, хотя под столом так стиснула колени, что они заболели.

***

В столовой я выбрала стол с пустым местом напротив. Надеялась поесть без разговора о вчерашнем. Лена, интерн, сама подошла и села. Раньше мы вместе обсуждали наркозы за кофе; сейчас она сначала посмотрела через плечо, кто может нас услышать.

— Ева, — шепнула она, придвигаясь ближе. Она жевала мятную жвачку; шептала, едва размыкая губы. — Ты слышала, что говорят?

— Что именно? — я помешивала остывший суп.

— Что ты подсыпала ему успокоительное. Чтобы он не уходил к Нике. Что это не измена, а твоя истерика. И что ты опасна для пациентов, потому что можешь «случайно» ошибиться с дозой.

Я оставила ложку в супе. Разговор про измену теперь превращали в разговор про дозы. Если люди поверят, что я могу подмешать препарат мужу, на ближайшую операцию меня просто не позовут. Нужно понять, от кого Лена услышала это первой.

— Кто ещё знает? — спросила я ровным голосом, хотя сердце колотилось в висках.

— Весь этаж, — Лена отвела взгляд. — Извини. Я не могу... мне нельзя иметь с тобой дело.

Она встала и ушла. Я осталась одна среди шума столовой. Я перестала различать в супе вкус.

***

Детская комната при госпитале была тихой. Полумрак, запах детской присыпки и мокрого песка. Я пришла забрать Агату. Няня, женщина лет пятидесяти с добрыми глазами, встретила меня виновато.

— Папина знакомая заходила час назад, — сказала она, перебирая кубики. — Принесла игрушки. Сказала, что мама задержится на сложной операции и не сможет забрать вовремя. Агата очень расстроилась.

Я посмотрела на часы. До оговорённого времени ещё оставалось; Ника не могла не знать, когда у меня заканчивается смена. Няне она назвала другое время, а плакала из-за этого моя дочь. Я спросила, где Агата, не дожидаясь объяснений.

Агата сидела на полу, уткнувшись подбородком в колени. Я позвала её, она подняла опухшие глаза. Всё ещё плакала, уже без звука: похоже, успела устать даже от слёз.

— Мама? — её голос был хриплым.

Опустилась рядом и взяла её в руки. Дочь так крепко прижалась, что я почувствовала каждое ребрышко. От волос пахло ромашковым шампунем, который мы купили вместе. Я задержала лицо у её макушки, чтобы она не увидела моих слёз.

— Я здесь, котенок. Я здесь.

До квартиры сейчас всё равно не добраться: Ярослав сменил замки. В госпитале хотя бы была няня, которой можно сказать, где я. Я подняла Агату и пошла искать комнату на ночь.

На выходе из игровой зоны я чуть не столкнулась нос к носу с широкой грудью. Он придержал дверь локтем, оставляя меня возле порога.

Пришлось поднять голову: Владов стоял совсем близко. Он уже переоделся в тёмный свитер. Я заметила его плечи и тут же разозлилась на себя — дочь сопела у меня на шее, а я смотрела, как сидит на нём свитер.

— Объясни мне слухи, Самарина, — он не повысил голоса, но я остановилась. Значит, слух о «подсыпании» дошёл и до него.

Удержала Агату повыше: сползала с моего плеча, и от этого просьба о комнате становилась ещё срочнее. Лишь бы он не начал опять расспрашивать про слухи.

— Слухи не имеют отношения к фактам, — сухо ответила я. — Моя дочь голодна и напугана. Мне нужна безопасная зона. Разрешите остаться в служебном корпусе на ночь.

Он помолчал, посмотрел на Агату. Я ждала отказа, заранее перебирая места, где можно переночевать. Держать дочь становилось тяжело, но опустить её между нами на пол я не могла.

— Если ты хочешь играть в эту игру, Ева, научись не плакать на людях, — сказал он наконец. — Иди в 402-ю. Там чисто.

Он посторонился. Я прошла мимо, чувствуя, как его взгляд сверлит мне спину. Я хотела оглянуться, спросить, кто даст ключ от комнаты. Но он уже подозвал администратора. Я услышала номер — четыреста два — и не остановилась.

———

Палата 402 в служебном корпусе была пустой и стерильной. Белые стены, металлическая кровать, тумбочка. Я положила Агату на кровать, она уснула почти мгновенно, свернувшись калачиком.

Я повернулась к тумбочке и замерла.

Там лежал пакет. Аккуратно завязанный. Внутри — бутерброды с сыром, яблоко, йогурт. И новая книжка. Яркая, с твердой обложкой. «Сказки о маленьких героях». Почерк на этикетке пакета был строгим, угловатым. Хирургическим.

На этикетке был номер комнаты и его фамилия. Я положила пакет на кровать и расстегнула дочери сандалии. Владов слушал меня у игровой: голодна, напугана, негде ночевать. Я думала, он слышит только оправдания. А здесь были ужин, кровать и сказка, которую можно прочесть перед сном.

Я достала йогурт и поставила поближе к кровати. Утром дочь поест до того, как меня вызовут. На пакете не было просьбы, за которую пришлось бы расплачиваться; я всё равно несколько раз проверила этикетку.

От еды и книжки становилось легче, и я никак не решалась этому поверить. Владов ничего не попросил, даже спасибо не дождался. Я всё равно искала условие, как привыкла искать его в подарках Ярослава. Пока находила только номер комнаты на этикетке.

Я прижала книжку к груди, вдыхая запах типографской краски. Впервые за день я почувствовала, что могу дышать.

Свет в палате я гасила медленно, стараясь не потревожить сон Агаты. После коридорного шума в комнате можно было услышать, как дышит Агата. И вдруг — скрип двери.

Шаги в коридоре были тяжелыми, уверенными. Не Владова. Тот ходил бесшумно.

Дверь открылась. На пороге стоял Ярослав. Экран его телефона светился в полутьме, отражаясь в его глазах. На фото была Ника с ребенком. Улыбающиеся. Счастливые.

— Мы должны поговорить о твоей матери, Ева, — его голос был ледяным. — Она звонила мне. Ты не имеешь права забирать Агату без моего согласия.

Он сделал шаг внутрь, закрывая за собой дверь.

Глава 4

После ночного разговора с Ярославом я так и не уснула. Он ушёл лишь после того, как я потребовала не пугать Агату; согласия на возвращение домой от меня не получил. К утру меня вызвали в реанимацию. Там пахло железом и свежей кровью. Здесь нужно было смотреть на каталку, не на лица коллег. После разговоров с Ярославом я почти радовалась этому простому требованию: есть пациент, надо работать. Никто пока не спрашивал про семью.