Микробиолог. Спасти Ленинград (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 10

— Конечно, остановят, — соглашалась женщина рядом. — Остановят и погонят!.. Куда там германцу против Красной Армии…

— До осени дома наши будут, — добавил кто-то из глубины вагона.

Я отвернулся к окну; хотелось сказать, что уже 12-го июля немец достигнет Лужского рубежа, а через два с половиной месяца город окажется в кольце и многие из обсуждающих будущую победу не доживут до следующей весны.

Но это если я ничего не сделаю. А я сделаю, я должен!..

Трамвай громыхал по проспекту, привычно позвякивая на стрелках, за окнами проплывали дома, витрины, скверы — Ленинград жил, не так, как вчера, но всё ещё жил, а не умирал, стиснутый костлявой дланью голода.

На Невском — то есть, простите, проспекте 25 Октября — стало люднее. Здесь война пока ощущалась меньше всего. Работали магазины, спешили прохожие, возле киоска с мороженым стояла очередь из ребятни, будто и не прозвучало вчера по радио страшное слово — война.

Возле кинотеатра красовались большие афиши — «Семья Оппенгейм», рядом — «Профессор Мамлок». Антифашистские фильмы-предупреждения, трагически опоздавшие.

Интересно, подумал я, сколько людей, выходя после сеанса, впервые поймут, что происходит по ту сторону границы? Или всё ещё будут думать, что на экране нарочно сгущают краски?

Трамвай снова тронулся.

Дальше очередей становилось больше, и становились они длиннее. Я помнил конец восьмидесятых в Ленинграде и враз ощутил знакомое — тревога витала тут в воздухе, возле самых дверей сбивались плотные толпы, люди тянули шеи, пытаясь понять, что там творится; те, кому уже удалось «отовариться», пробивались через плотные ряды, прижимая к себе покупки.

Запасы, опять они. Запасать нужно поистине всё, вплоть до хозяйственных мелочей — чтобы потом, зимой, не оказаться в ситуации «потому что в кузнице не было гвоздя».

Гвозди, кстати, тоже нужны.

Наверное, проще сказать, что может оказаться ненужным, — нет, наверное, такого не окажется вообще.

Что-то послужит топливом для буржуек, из чего-то, считавшегося «несъедобным», вроде обойного клея, сварят суп.

Наверное, именно от этого узнавания, от того, что я сам стоял в подобных «хвостах», сердце вдруг болезненно сжалось.

Я слишком хорошо знал, что совсем скоро исчезнет не почти всё, а вообще всё, не станет запаха свежего хлеба, затихнут дворы, опустеют скамейки, перестанут играть дети.

И только санки будут скрипеть, скрипеть, скрипеть по снегу, увозя к братским могилам завёрнутое в простыни тело. И, значит, мой долг — сделать так, чтобы саночек этих стало как можно меньше. И я знаю как.

И хватит думать сейчас об ужасах декабря; если зациклиться на них, можно не успеть сделать то, что необходимо уже в июне.

А июнь ещё продолжался, и время у меня пока ещё оставалось. Немного, но оставалось.

Трамвай остановился возле Екатерининского сада. Я быстро прошёл по Толмачёва, свернул к своему дому. Память привычно меняла Караванную и Итальянскую на памятные ещё с советского моего детства названия.

Небольшой наш двор со старым тополем встретил всегдашней суетой. Девчонки прыгали через скакалку, мальчишки стайкой воробьёв сидели на спинке скамейки. Дворник дядя Паша тащил к сараю охапку только что наколотых дров.

— Сашка! — крикнул один из мальчишек. — А правда война?

— Правда.

— А немцы сюда придут?

Дворник Паша остановился с охапкой и тоже посмотрел на меня. Девчонки перестали прыгать.

— Сюда — нет, — заверил я. — Если взрослые будут делать что положено.

— А что положено? — спросил дворник.

— Для начала — убежище открыть и проверить.

Дядя Паша хмыкнул.

— Так оно заперто. Ключ у Ивана Степановича. Замок, небось, с прошлого года не трогали.

Вот и первая домашняя задача сама нашла меня. И потому я сперва свернул к нашему полуподвалу, с аккуратной табличкой «Бомбоубежище»; чуть ниже красовался тяжеленный амбарный замок.

Я на всякий случай подёргал дверь — нет, заперто, замок не для вида.

Вот и всё убежище — при воздушной тревоге жильцы будут стоять вокруг этой двери и ждать человека с ключом, теоретически — домоуправа, если он вообще окажется тут, если его найдут.

Я вернулся во двор; молодой Сашка Шереметьев, похоже, этими вещами не интересовался, квартирные вопросы решала мама.

Три старушки устроились на лавочке подле тополя, глядели на меня с интересом — мол, чего это ты по подвалам рыскаешь?

— Бабушки, а где управдом живёт?

— Домоуправ? — переспросила одна. — Иван Степанович? А ты, милок, что ж, не знаешь, что ли?..

— Так это ж Сашок из восемнадцатой, Матвеевна! — вступила другая. — Молодо-зелено, он Ивана Степановича и не знает. Ступай, дорогой, вторая парадная, третий этаж, квартира двадцать семь.

— Спасибо.

— А чего случилось-то? — спросила третья. — Тревога будет?

— Лучше проверить до тревоги, бабушка. После поздно окажется.

Через минуту я уже проворачивал «бабочку» механического звонка в середине двери.

Отворили мне не сразу; на пороге возник плотный мужичок лет пятидесяти в майке и домашних брюках.

— Чего? — осведомился он неласково.

— Добрый вечер. Шереметьев. Из восемнадцатой квартиры.

— Ну?

— Ключ от убежища нужен.

Он удивлённо моргнул.

— Зачем? — Домоуправ посмотрел так, словно я только что попросил у него ключ от Смольного.

— Как «зачем», Иван Степанович?.. Проверить всё надо.

— А вы, простите, кто такой? Что Шереметьев и что из восемнадцатой — это я знаю и так. Мандат у вас есть на проверку? Вы кто вообще сами будете? Из органов? Военный?

Я сощурился. Они ещё просто не понимают и не хотят верить. Точно так же, как Сальников, как Савченко…

— При первой тревоге жильцы сбегут вниз и уткнутся в запертую дверь. Пока вас найдут, пока вы оденетесь и спуститесь, лестница уже будет забита людьми. Если кто-то пострадает из-за замка, спрашивать будут не с райкома. С вас. Читали, как германцы Лондон бомбили? Сколько людей погибло?

— Молодой человек… тревоги же нет.

— Пока нет, — перебил я.

— Вот когда объявят…

— Тогда уже поздно будет ключи искать. То, что МПВО разворачивают, вы не слыхали?

Иван Степанович нахмурился.

— До меня ничего не доводили. А ключ мне хранить велено.

— Правильно велено. Вот и откройте.

— Да с чего ради⁈ Нечего туда без надобности лазать! Вот будет указание из райисполкома или из райкома — тогда и сделаем, а сейчас нечего, не мешайте работать, товарищ.

Судя по всему, работал Иван Степанович в данный момент исключительно за обеденным столом.

Он потянул дверь на себя, явно собираясь закончить разговор.

Я поставил ботинок на порог.

— Мы не договорили, Иван Степанович.

Домоуправ медленно опустил взгляд на мой ботинок.

— Ногу уберите.

— Уберу, когда вы возьмёте ключ. Если сегодня ночью тревога?

— Ну…

— Повторяю — пока вас найдут, пока вы оденетесь, пока спуститесь…

Он уже начал сердиться.

— Да чего вы меня учите, Шереметьев?

— Не учу, Иван Степанович, а предлагаю представить. Указания, они когда ещё придут!.. Давайте сейчас проверим.

Домоуправ почесал затылок.

— Ключ-то… искать надо.

— Так ищите!..

Минут пять он гремел чем-то в ящиках комода, потом ушёл в кладовку, вернулся с тяжёлой связкой.

— Этот, кажется.

— Фонарик есть?

Управдом тяжело вздохнул и извлёк из того же ящика плоский электрический фонарик.

Мы молча спустились во двор; замок открылся далеко не сразу.

— Смазать надо, — сказал я. В ответ услыхал только сердитое фырканье.

Наконец дверь с протяжным скрипом распахнулась, изнутри пахнуло сыростью. Щелчок выключателя, ещё один — ничего.

— Света нет, дверь заперта…

В свете фонаря я увидал несколько деревянных лавок, пару больших бочек в углу. А, ещё пожарный щит на стене — почему-то в подвале, хотя место ему на чердаке. Когда посыплются зажигалки, нужен будет песок.