Микробиолог. Спасти Ленинград (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 17

Катя смотрела сперва молча, потом не выдержала:

— Саша, а зачем вам это?

— Затем, что никто нам не станет возить отдельно чистые опилки и отдельно чистую щепу.

— Разве нельзя отсортировать?

— Можно, но это долго и дорого. Нужно сито, время, люди. Мне надо понять, что будет, если ничего не сортировать.

Катя вдруг наклонилась и вытащила из кучи несколько тёмных, почти чёрных кусков.

— Эти лучше отдельно, Саша. Это кора с гнилью. Папа говорил, такая всю партию портит, если её много.

Я посмотрел на нее с возросшим интересом.

— У меня папа столяр. Был… — смутилась девчонка. — Я понимаю, о чём вы, Саша.

Она взялась за вторую лопату.

Да, из всей этой трухи мне надо получить раствор, на котором станут расти дрожжи, а дрожжи — это белок. Казалось бы, ничего особо сложного, но это поистине только кажется.

В лабораторию мы вернулись с двумя полными мешками. Любой завхоз от их содержимого взвыл бы в ужасе, но сохранение идеального порядка меня сейчас волновало меньше всего.

— Катя!

Голос Лебедева прозвучал неожиданно резко.

— Екатерина, если вы закончили помогать лаборанту Шереметьеву, прошу вас, вернитесь к вашим непосредственным обязанностям.

Заведующий лабораторией стоял в дверях, руки за спиной, лицо спокойное и холодное.

Катя вспыхнула.

— Алексей Николаевич, я только…

— Я сказал — вернитесь, — настойчиво повторил Лебедев. — План работ нашей лаборатории никто не отменял.

Бедная Катя беспомощно воззрилась на меня.

— Кать, спасибо за помощь, — сказал я спокойно. — Дальше я справлюсь. Алексей Николаевич прав, план никто не отменял.

Она быстро кивнула, прошмыгнув к своему рабочему столу.

Лебедев остался стоять, молча наблюдая за мной.

Я высыпал свою добычу в большой эмалированный поддон, отобрал пробу, взвесил. Пересыпал в бюксу, поставил в сушильную печь. поставил в сушильный шкаф. Когда проба высохла, извлёк бюксу, дал остыть в эксикаторе и снова взвесил — теперь мы знаем влажность сырья. Опилки были сыроваты — ночью прошёл небольшой дождь — но это мне и надо. В блокаду сырьё идеальным не будет.

Я быстро выудил из кучи то, что уж точно в дело не пойдёт — обрывок шпагата, ржавый гвоздь, мелкий щебень. Оставались опилки, стружка, мелкая щепа, куски коры; именно то, что пойдёт на переработку во время блокады.

В Советском Союзе перед войной строились большие, настоящие гидролизные заводы — в Архангельске, в Череповце, на Урале; там стояло сложное оборудование, процессы там шли под высоким давлением и при высокой температуре. Туда подавалось хорошее, чистое, тщательно подготовленное сырьё.

У нас ничего этого не будет; наш процесс должен работать буквально на том, что есть под рукой. На том, что достанем, на том, что привезут и так обессилевшие от недоедания люди.

И на этом неидеальном гидролизате, то есть — питательной среде — мне и надо заставить расти штаммы моих дрожжей. Потому что если дрожжи не вырастут сейчас — нечем будет кормить Ленинград блокадной зимой.

Биомасса, белок, витамины. Теоретически возможно получать и жир, но это будет непозволительная роскошь.

Я тщательно всё записывал.

Выделенный мне автоклав был поистине небольшим и сырья я туда загрузил совсем немного, ровно три килограмма. Приготовил кислоту в большой бутыли, разбавил обычной водопроводной водой, хотя руки так и тянулись к дистилляту, как привык в лабораториях моего времени; привычка — вторая натура.

Алексей Николаевич молча наблюдал.

Щепа и опилки легли рыхлым слоем. У малого автоклава не было никакой механизации, всё вручную, включая заливку кислотой. Концентрация невысока, 0,9 процента, потом хорошо бы снизить ещё…

Перемешал тщательно получившуюся кашу. Закрыв крышку, поочерёдно, крест-накрест затянул все прижимные болты; старые автоклавы капризны, спешки не терпят — малейший перекос и пар обязательно найдёт себе дорогу наружу.

Пятнадцать минут, чтобы кислота как следует пропитала бы опилки; теперь слить её всю, да не в канализацию, а чтобы потом снова пустить в дело — потому что зимой будет страшный дефицит всех реагентов, в том числе и этой кислоты. В моём времени сотрудники вручную перебирали отвалы химзаводов, искали не до конца переработанный серный колчедан.

Ледебев поднял бровь.

— Вы что, решили использовать —

— Оросительный метод, Алексей Николаевич. Кислоту сливаем —

— Я знаю, что такое оросительный метод, товарищ Шереметьев. Но вы разве забыли, что там выход сахаров в полтора раза ниже, чем по Бергиусу?

«По Бергиусу» или «по Шоллеру» — это классические способы немецких химиков, когда весь процесс идёт именно в кислоте. Они действительно дают больший процент сахаров, но требуют огромного количества кислоты. А вот её, как я сказал, у нас в достатке и не будет.

— Никто не знает, что окажется в дефиците, товарищ заведующий. Может, кислота, может, что-то ещё. А вот древесины у нас точно хватит. Так что, если и проиграем в формальной эффективности, выиграем в общей устойчивости метода.

Лебедев хмыкнул, но больше для проформы. Кажется, заинтересовался, хотя и не хочет этого показывать.

≡=

[1] Подлинная историческая сводка

Кислота стекала медленно, тонкой мутноватой струйкой, уже далеко не такой прозрачной, как при заливке. Древесина успела отдать ей всё, что растворялось легче всего, — и часть того, что потом станет мешать дрожжам жить.

Я дождался последних тяжёлых капель, закрыл сливной кран, ещё раз проверил запоры крышки и приоткрыл верхний вентиль.

Теперь начиналось главное — я осторожно пустил пар.

Автоклав ответил низким, недовольным шипением. Верхний кран я оставил слегка открытым — нужно было вытеснить воздух. Из отверстия сперва плевался конденсат, потом пошла тонкая белёсая струя.

— Пар пошёл, — негромко сказал Лебедев.

Я кивнул, перекрыл верхний вентиль, не отрывая глаз от манометра.

Пол-атмосферы, одна, полторы, две, пора!

На двух атмосферах короткая сдувка, сбросить отработавший пар; струя с резким свистом ударил в жестяной кожух, давление упало, я вновь быстро закрыл кран, но свист не прекратился, напротив, сделался громче и словно злее.

Тонкая белая струйка била из-под крышки автоклава. Травит, зараза!..

— Сбрасывайте давление! — резко приказал Лебедев. — Прекращайте эксперимент!..

Катя испуганно вздрогнула, попятилась.

— Спокойно, — я был уже возле агрегата. Из-под крышки травил не чистый пар, а с каплями, давление ещё небольшое, значит —

Да, Лебедев первым делом перекрыл бы пар. Оборвал бы процесс, раскрыл бы автоклав, принялся бы всё проверять и выяснять. Я сделал наоборот.

Чуть добавил давления.

— Вы в своём уме⁈ — вскинулся Лебедев резко.

— Спокойно, это просто прокладка.

Старый асбест зачастую лучше прижимается под нагрузкой. Автоклав старый, прокладки давно не менялись… Поэтому если сейчас сбрасывать давление, то начнёт травить ещё сильнее.

Несколько бесконечных секунд ничего не происходило, потом свист стал тише, ещё тише, струйка из-под крышки стянулась в тонкую нить, а затем и вовсе исчезло.

Только теперь я медленно выдохнул.

— Видите? Всё нормально. А прокладку сегодня поменяем.

Лебедев глядел то на меня, то на злосчастный автоклав.

— Откуда у вас такая уверенность, что это была именно прокладка, товарищ Шереметьев?

— Опыт, — я пожал плечами. — В техникуме аппаратура тоже не новой была, травила часто. Так что я привык. Вот, глядите — фланец сухой. Утечки нет.

Лебедев промолчал.

Я снова взглянул на манометр — две с половиной атмосферы, три… И тут стрелка дёрнулась вдруг вниз почти на четверть атмосферы; замерла на миг и прыгнула обратно.

Катя испуганно подняла глаза.

— Ой, что это?..

— Тихо! — Я вскинул руку.