Микробиолог. Спасти Ленинград (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 19

Она помолчала ещё секунду, словно решаясь.

— Знаешь что?

— Что?

— Пойдём в кино, — и она засмеялась.

— Ты ж меня прибить грозилась!.. — возопил я в шутливом ужасе.

— Потому что в прошлый раз ты был ужасно скучный, когда ко мне подкатывался.

— А теперь? — Я улыбнулся в ответ.

— А теперь мне интересно.

Дверь в нашу лабораторию была приоткрыта, секундомер отсчитывал последние минуты. Пора было заканчивать варку.

Лебедев сидел возле аппарата с раскрытым журналом на коленях. Увидев меня, молча показал на манометр — стрелка стояла на шести атмосферах.

— И всё равно, товарищ Шереметьев. Избранный вами способ — весьма неоптимальный. Наибольший выход даёт метод с использованием соляной кислоты…

Формально он был прав. Но мне нужен способ для блокады, а не для идеальных условий огромного гидролизного завода.

Я перекрыл пар и начал осторожно сбрасывать давление; стрелка ползла вниз спокойно, без резких скачков.

Из аппарата на нас дохнуло влажным жаром, ударил резкий и неприятный запах, тот особый запах горячего гидролизата, который ни с чем не спутаешь, и который я помнил даже десятилетия спустя.

Внутри не осталось ни щепы, ни опилок — они осели, потемнели, сделавшись рыхлой волокнистой массой цвета старого картона.

Я подставил чистую колбу под сливной кран, осторожно повернул вентиль; потекла жидкость цвета крепко заваренного чая. Оно и понятно — там лигнин, продукты его разложения, фурфурол, смолистые вещества…

В общем, гидролизат был совсем «не по стандарту», именно такой, какой мне и требовался.

Я быстро отобрал несколько проб — на кислотность, на содержание сахаров; остальное требовалось нейтрализовать известковым молоком, дать осесть получившемуся гипсу, осветлённый гидролизат станет основой моей первой питательной среды.

Дрожжам на ней будет совсем несладко. Но иного выхода нет, коль я хочу если не накормить огромный город или хотя бы уменьшить смертность.

А после работы мы с Ленкой вышли из института вместе, и она вдруг покраснела, опуская глаза.

Светло-кремовое платье — простое, без всяких излишеств, но удивительно ладно сидевшее по фигуре. Узкий кожаный ремешок подчёркивал тонкую талию. Светло-серый жакет, чуть сдвинутый набок берет, белые летние перчатки.

Ай-ай, товарищ секретарь комитета ВЛКСМ у нас, оказывается, изрядная модница!

— Рассказывай, — тихо сказала она, беря меня под руку.

— Про что ж рассказывать-то, Лен?

Но, на самом деле, как о многом мне хотелось бы ей рассказать!..

И вовсе не про дрожжи, не про войну, не про блокаду, не про голод, совсем про другое, что знал и любил тот, настоящий я, пришедший вместо молодого ленинградского парня Сашки Шереметьева.

— Про что хочешь, — она подняла на меня глаза. — Потому что ты совсем, совсем другой, Саша.

И прежде чем я успел остановить себя, с губ моих сорвалось:

— Только змеи сбрасывают кожи,

Чтоб душа старела и росла.

Мы, увы, со змеями не схожи,

Мы меняем души, не тела…

Ленка вдруг остановилась, крепче сжала мою руку.

— Чьи это стихи?..

— Одного… малоизвестного поэта. Он… давно умер. Ты его не знаешь.

Ну да, откуда Лене Крыловой, образцовой комсомолке, знать Николая Степановича Гумилёва?

Она ещё несколько секунд молчала, кусая губы.

— Это же про тебя…

— Нет. Не про меня, — я покачал головой. — Просто… про нас всех. Мы теперь все совсем другие, Лен. Война…

Она опустила голову, мелко и быстро кивнула; мы шли дальше.

По Каменноостровскому — или, точнее, проспекту Красных Зорь — катили трамваи.

У булочной стояла небольшая очередь, мальчишки на углу облепили газетный стенд, наверное, читали последние сводки.

У кинотеатра, несмотря ни на что, смеялись девушки, а щеголеватый лейтенант покупал два билета на вечерний сеанс.

Молодая мать катила коляску; из открытого окна над нашими с Ленкой головами доносилось пианино — кто-то упрямо повторял один и тот же пассаж, всё время сбиваясь.

Обычный июньский вечер;

Люди строили планы, назначали свидания, словно пытаясь не замечать войну, словно отчаянно пытаясь удержать это уже навсегда отлетающий призрак мирной жизни.

Я шёл рядом с Ленкой и вдруг понял, что смотрю не на людей, а на город вокруг, вбираю его в себя весь целиком — вот этот трамвай, очередь за мороженым, женщину с пионами, мальчишек у газетного стенда…

Всего несколько месяцев — и всё это исчезнет.

Сперва цветы, потом мороженое, потом вечерние сеансы в кино…

Дольше всех продержатся трамваи, но потом замрут и они, словно павшие последними бойцы, до конца прикрывавшие телами своими великий город.

Потом… потом придёт зима, тьма, холод и смерть.

Нет!.. Не думать об этом, приказал я себе. Не думать, не сейчас…

— Ты чего замолчал? — заметила Ленка.

— Задумался, — я улыбнулся и принялся рассказывать ей о совсем другой жизни.

Про зелёный Алтай, где мы с отцом сидели у костра, а он негромко напевал что-то своё — «мы пройдём зелёными тропами, по дорогам, заросшим травой…». Я потом много лет пытался найти эти строки, но так и не нашёл. Наверное, он сам их придумал.

Про белые скалы Тарханкута, про холодные реки Урала, про запах соснового леса после дождя.

Мне хотелось рассказать ей и про другие небеса, другие берега, про другие страны, где мне довелось побывать.

Но нет, нельзя, нельзя.

Кино я потом почти не запомнил.

Помню только сливочное мороженое в металлической креманке, которое мы ели в буфете.

И как потом медленно шли по Невскому — проспекту Двадцать Пятого Октября; Ленка по-прежнему крепко держала меня под руку, словно боясь отпустить.

Когда дошли до её дома на Моховой, Ленка вдруг торопливо убрала руку, покраснела ещё сильнее, пробормотала что-то невнятное и почти бегом скрылась в парадном.

Наверное, испугалась, что я её поцелую; и, наверное, ещё больше испугалась, что ответит на поцелуй.

Я ещё долго стоял перед её домом, рядом, на улице Белинского, на мосту через Фонтану, мирно звенели трамваи, из раскрытого окна второго этажа доносился смех.

Скоро, очень скоро все окна здесь будут заклеены крест-накрест полосками газет.

Город всё ещё пытался жить обычной своей вечерней жизнью, спокойной и почти безмятежной

Налёты ещё не стали обыденностью, фронт ещё далеко, и даже до надписи «Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна» было ещё долго.

Я один знал, что эти спокойствие и безмятежность уже обречены. Через два дня ленинградцы массово выйдут копать противотанковые рвы, а окна скроются за плотными шторами светомаскировки; вой падающих бомб сделается обыденностью, а девушки станут управляться с длинные щипцами — хватать зажигалки и бросать их в песок — куда ловчее, чем с гребешками и шпильками.

А ещё потом придёт та самая зима, и никто ещё даже не подозревает, какой она будет; даже я не мог представить её до конца.

Постояв ещё немного, я медленно пошёл домой; очень хотелось верить, что этот вечер ещё можно удержать — хотя бы в памяти.

≡=

[1] «Жильсон»(«Gilson») — марка механических дозаторов («пипеток»), знаменитых своей точностью и долговечностью; когда один из авторов только начинал свой путь в науке, пипетки эти были поистине на вес золота.

26 июня 1941 года

Ночь прошла на удивление спокойно; даже тревогу не объявляли, а, может, я настолько крепко спал, что не услышал.

Война шла уже пятый день; и — знал я — фронт неумолимо приближается к городу. В этой новой реальности то, что я знал как очень-очень далёкая Великая Отечественная сделалась такой же частью жизни, как умывание или стакан чаю.