Марфа, тыквенная ведьма - Котова Ирина Владимировна - Страница 1

В далекой Датляндии меж зеленых холмов стоял городок Грюнебах. Был он городком обычным для практичных датляндцев: домики каменные с черепичными крышами, чистые улочки – хоть кашу с мостовой ешь. Говорят, однажды в одном из соседних городков так волшебный горшочек каши наварил, что месяц жители себе дороги проедали. И не отравились, вот что показательно!

Но то в другом месте случилось. В Грюнебахе же достопримечательностей особо и не было, кроме красной ратуши, на которой висели большие бронзовые часы с кукушкой. Кукушка уже сорок лет как охрипла и вместо «ку-ку» говорила «кха-кха», а если час был поздний, то создавалось ощущение, что она над горожанами ехидно смеется: «кха-кха-кха-кха-кха-кха».

Жили в Грюнебахе, как и по всей Датляндии, не только люди, но и волшебный народец, и нечисть. И все степенные, хозяйственные. Оборотни к полнолунию загодя записывались у бургомистра в ведомость с обязательством вести себя прилично и выли только в лесу, дабы соседей не будить. Ведьмы строго блюли кодекс и не летали над чужими домами, а еще модничали, носили остроконечные шляпы, чтобы каждый издалека видел, что за красотка идет. А еще враждовали с хульдрами, лесными девами с лисьими ушами и коровьими хвостами: те лучших парней в мужья уводили!

В каждом доме служил ниссе-домовой: за угощение порядок блюл; а по субботам в трактир «Пряничный домик» заходил старый тролль из-под моста и до полуночи играл с кузнецом в кости. Ундины молодых парней не топили, а лишь зацеловывали до беспамятства, а гномы из соседних холмов и вовсе иногда сватались к местным девушкам, и те охотно шли – для них строили домики у холмов, а то что муж чумазый с работы приходит и бороду носит, так сосед Карл такой же, только ростом повыше. Да и гномих любой человек был рад в хозяйки иметь – хлопочет как две хозяйки, а одежды нужно в два раза меньше.

Вокруг Грюнебаха располагались фермы и поля, леса и озера, и жили в нем жители в мире и спокойствии.

Была в Грюнебахе еще одна достопримечательность, которой, точнее, которым гордился весь городок и окрестности. Жил на окраине городка, в большом каменном доме на холме, свой собственный колдун, дипломированный. Дитрих сын Готтхарда, из рода древне-датляндского. Весь городок к нему за помощью обращался, а он и не отказывал никому.

Земля Дитриха слушалась, как дитя ласковую мать. Скажет он слово – и камни из пашни сами на межу выкатываются. Проведёт рукой – и родник из сухой земли пробивается. А уж лечил он как! И людей, и скотину, и нечисть – всех, кто дохромать мог или доползти. А еще плодоносили благодаря Дитриху поля до поздней осени, пока последний лист с деревьев не упадет.

Ещё Дитрих изобретал. Слово «изобретения» в Грюнебахе произносили шёпотом и оглядываясь, потому что они у колдуна выходили могучие, но своевольные. Самокопающая лопата копала знатно, да только иногда там, где сама хотела – и бургомистров розовый цветник до сих пор поминали со слезой. Самодвижущаяся телега однажды унесла пьяного мельника, который ее в сердцах пнул, в болота, и спасал его оттуда тролль, живущий под мостом у мельницы. А петухи-флюгеры, которые не только показывали направление ветра, но и оповещали о пожаре, в какой-то момент вдруг стали следить за прелюбодеями и на всю округу кричать, что герр Вайсман залез в окно к фру Либрих, пока герр Либрих пропускал кружечку в «Пряничном домике». Скандал был ужасный, но петухов снять не удалось – они клевались и перелетали на другой конец крыши. Так Грюнебах стал городком очень верных мужей и жен.

А так-то всем хорош был Дитрих, кроме одного. Волшбу он изучал в юниверситетусе в Багдаде, под руководством самого великого Ибн Хоттаба, и помимо других наук перенял главную юниверситетскую науку: по всякому поводу об заклад биться.

И вот на прошлогоднем празднике урожая, за бочкой тёмного пива, поспорил Дитрих с младшим своим братом, бывшим однокурсником, колдуном соседнего городка Линдехольма Олафом: кто к следующему Самайну вырастит больше по весу тыкв, овоща невиданного. Семена овоща этого подарила им на всемирном слете колдунов волшебница с заморской большой земли, из тех, что лица красками расписывают и перья орлиные в волосы вставляют.

Заклад положили серьёзный: проигравший цельный год должен победителя при встрече величать «герр гроссмейстер колдовских наук» и кланяться, шляпой мостовую метя.

По десять семян было у каждого колдуна. И Олаф – неслабый колдун, вырастил десять тыкв размером с мельничье колесо, да с такой твердой корой, что только гномы смогли киркой своей пробить. И выторговали их у Олафа на развод – решили, что будут так себе дома растить.

А Дитрих семечки на свое поле за домом на холме посадил и сел изобретать. И изобрел палку, которую назвал жезл плодородия, которая все преумножать должна. Дождался, пока тыквы созреют – Олаф все заглядывал и насмехался, что у него-то тыквы уже с дом гнома размером, а у Дитриха с котелок.

А Дитрих по осени свой жезл использовал. И когда Олаф пришел уже в канун Самайна победу праздновать, показал ему огород на заднем дворе – не огород, поле чуть подмороженное, сплошь заросшее оранжевыми крепкими тыковками. Небольшими по сравнению с олафовыми – были там и с два кулачка, и по колено. Но было их там столько… что и невооруженным глазом было видно, не взвешивая, что весят они больше олафовых в несколько десятков раз.

– Схитрил! – плюнул с досадой Олаф.

– Использовал неточность в формулировке, – дотошно поправил его Дитрих и поправил круглые очки. – В споре не сказано, что больше по весу должна быть одна тыква.

– И сколько их? – спросил Олаф, который уже мысленно смирился с поражением и прикидывал, на что бы еще поспорить, чтобы отыграться.

– Тысяча триста двадцать две, – с гордостью ответил Дитрих, оглядывая свое богатство. – Ну, начинай, Олаф.

– Ладно, ты выиграл, – вздохнул брат и поклонился. – Герр гроссмейстер колдовских наук. – И тут же, поднявшись, поинтересовался с ехидцей. – А что ты с ними делать будешь?

Дитрих Готтхардсон застыл и побледнел.

– А об этом я не подумал, – признался он. – Понимаешь, отвлекся. Изобретал сапоги-самосшивки, чтобы только ногу на кожаный лоскут поставить, и уже сапог тебе по размеру… потом задумал коровьи рога светящимися сделать, чтобы ночью не терять, а затем… что я затем делал-то?

Олаф хохотнул.

– Ну ты даешь, братец! Сам же знаешь, что нам запрещено силу ради потехи тратить, а то исчезнет она. Если плоды земли в дело не пустить, так она больше нам не откликнется. Сколько батюшка нам об этом толковал? А матушка если узнает, точно проклянет!

Матушка у братьев была сильной колдуньей и ныне преподавала в Багдадском юниверситетусе.

Братья снова оглядели тыквенное поле. Теперь казалось, что и тыквы смотрят на них выжидательно.

– Колдунья та, что семена нам дала, говорила, что срезанная тыква хранится до трех месяцев, – неуверенно вспомнил Дитрих. – И, помнишь, говорила, что они кашу с ней варят? Как ее… хухрурузную! Может, жителям раздать? В Грюнебахе как раз полторы тысячи человек проживает, а если с нечистью и волшебным народцем подсчитать, так и все две!

– Выбросят, – предсказал Олаф. – Сам знаешь, какие консервативные. Помнишь, я картофель от той же колдуньи разводить начал и в корчму предложил? Плевались и кричали, что я их отравить хочу. Только гномы и взяли себе!

Дитрих молча признал, что брат прав. Тыквы надо было не раздать – раздать проще простого, да что даром роздано, то под забором сгниёт, и выйдет земле та же обида. Тыквы надо было в дело пустить, в настоящее, с толком и с пользой. А из всех наук юниверситетуса именно наука пользы давалась Дитриху хуже всего.

Они снова помолчали.

– Сколько ты их сохранить сможешь? – спросил Олаф.

Дитрих что-то прикинул.

– Год, – уныло признал он. – Больше силы не хватит.