Паук и Муха (СИ) - Кори Ольга - Страница 11

— Я хочу тебя, — сказал он тихо.

Он легко подхватил её на руки и понёс. Тесто осталось на столе подходить. Мука белела на полу, на их одежде. Светлячки в балдахине зажглись, замигали, будто приветствуя хозяев.

Он опустил её на шёлковые простыни и на мгновение замер, глядя на неё сверху вниз. Потом стянул с неё платье через голову. Она не сопротивлялась, только приподнялась, помогая ему. Оставшись в одной тонкой сорочке, она притянула его к себе. Его рубашка распахнулась, обнажая шрамы на груди.

Она провела по ним губами, целуя каждый, задержавшись на том, что над сердцем. Он вздохнул и замер.

— Продолжай, — прошептал он.

Она скользнула ладонями по его плечам, впившись ногтями в кожу, когда он не спеша вошёл в неё, заполняя собой пустоту.

— Ты здесь? — спросил он шёпотом.

— Здесь, — ответила она, обвивая его ногами.

Они двигались в медленном ритме, прерываемым поцелуями и тихими стонами. Светлячки в балдахине загорались и гасли в такт их дыханию. Мука на её коже нагревалась. Она чувствовала, как её тело становится мягким, податливым, как тесто, которое они только что месили. Но тесто любило нежность — и он научился быть нежным.

Когда она кончила, тихо, с дрожью, прижимаясь к нему всем телом, он последовал за ней, уткнувшись лицом в её волосы. Они лежали, сплетённые, слушая, как тишина наполняется их дыханием.

— А пирожки? — вспомнила она.

— Пусть подходят, — усмехнулся он.

За окном уже темнело, а они всё ещё лежали, перепачканные мукой и друг другом.

На одиннадцатый день Муха испекла большой пирог с брусникой. Арахней помогал месить тесто. Теперь у него получалось, пальцы привыкли к муке, и он даже научился защипывать края.

После ужина они вышли на крыльцо. Вызванные из замка паучки, которые теперь жили под стрехой, развесили липкие сети для мошкары. Серебряные нити тянулись от их телец к дому, делая его похожим на огромный кокон.

— Скоро придётся уходить, — сказала Муха, глядя на закат. — Жаль.

— Мы вернёмся, — ответил Арахней, обнимая её за плечи. — Когда всё уляжется.

— А где мы будем жить?

— Где захочешь. Я сотку тебе целый мир.

Она повернулась и поцеловала его.

— А сейчас, Ткач миров, пойдём спать.

Он зажёг свечи, которые Муха берегла для особых случаев. В медном боку самовара заплясали огоньки и две тени, сплетённые в одну.

Арахней взял её за руку и подвёл к новой кровати. Балдахин из серебряного шёлка чуть колыхался от сквозняка, и светлячки внутри него загорались и гасли, как маленькие звёзды.

— Раздень меня, — попросила Муха. — Медленно.

Он послушался.

Его пальцы принялись аккуратно расстёгивать мелкие пуговицы на её платье. Он не торопился. Каждую пуговицу он сопровождал коротким поцелуем: в шею, в ключицу, в плечо. Шелкá зашуршали, и она осталась в одной сорочке, которую он выткал для неё из паутины. Она была почти невесомой, прозрачной, и под ней угадывался каждый изгиб её тела.

Муха с предвкушением вздохнула.

Он опустился на колени, приподнял сорочку и поцеловал её живот, где кожа у мух особенно тонкая.

— Ты прекрасна, — сказал он. — Ты лучше всех.

Он принялся целовать её дальше, пока она перебирала его шелковистые волосы. Потом, не в силах держаться на ногах, села на край кровати, потянула его к себе. Его руки скользнули под сорочку. Она подалась навстречу, чувствуя, как его пальцы находят затвердевшие соски и гладят их круговыми движениями.

— Ах… — выдохнула она. — Продолжай.

Она стянула сорочку и уронила на пол. Светлячки вспыхнули ярче, будто радуясь их близости.

Они занимались любовью долго, с перерывами. В первый раз быстро, жадно, почти грубо, потому что оба соскучились за день. Во второй — медленно, не торопясь, с ласками и долгими поцелуями. Это было похоже на медленный танец. Арахней любил её ртом — спускался вниз, раздвигал ноги, и она вскрикивала, вцепляясь в простыни. Его язык был длинным и узким, но от этого ощущения становились только острее. Его движения, то медленные, то быстрые, сводили её с ума.

Она отвечала тем же. Целовала его шрамы, выискивала самые чувствительные места его тела и ласкала их мягкими тёплыми пальцами, пока он не начинал стонать и не набрасывался на неё с новой силой.

— Я люблю тебя, — шептала она ему в губы, когда он входил в неё в третий раз.

— А я тебя, — отвечал он, двигаясь глубоко и ритмично.

Она кончила первой, с дрожью и слёзами на глазах. Он кончил следом, уткнувшись лицом в её шею, и они замерли, слушая удары двух сердец, почти слившихся в один ритм.

Они лежали в темноте. Свечи догорели, светлячки в балдахине мигали всё реже.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросила Муха. — О Межени. О пауках. О чём угодно.

Арахней задумался.

— На границе есть место, где Нить сплетается в узел. Мы называем его «Сердцем миров». Говорят, если два существа свяжут там свои нити, они никогда не расстанутся.

— Звучит как свадьба.

— Это и есть свадьба. Паучья.

Она приподнялась на локте и посмотрела на него.

— Ты хочешь… связать наши нити?

— Да. Я хочу, чтобы ты была моей. Не на две недели. Навсегда.

— Тогда пойдём туда вместе.

(Граница. Нить между мирами.)

Шёлковый Замок возник из сумерек неожиданно. Сначала Муха заметила бледное свечение, потом проявились очертания гигантских рёбер и башенок, обмотанных шёлком, потом показался пульсирующий овальный вход, похожий на суженный зрачок.

И паучки.

Они высыпались из складок стен, как только Муха ступила на поляну. Маленькие, размером с ноготь, с малахитовыми глазами и тонкими лапками. Они не нападали, а столпились вокруг её ног, будто принюхиваясь.

— Они чуют чужого, — пояснил Арахней. — Но тебя они не тронут.

Один паучок, самый маленький, вскарабкался Мухе на руку, пробежал по запястью и остановился у края ладони. Его глазки-бусинки блестели в полумраке.

— Какой милый, — сказала Муха.

Паучок издал тихий писк и спрыгнул на землю. Его друзья расступились, открывая дорогу к замку.

Арахней шёл впереди, держа её за руку. У входа он остановился, пропуская её вперёд.

Замок оказался огромным и пустым. Он дышал. Серебряные нити вплетались в стены, создавая причудливые узоры, напоминающие прожилки мушиных крыльев. Свет исходил от самих нитей, мягкий, рассеянный, как в сумерках.

— Здесь нет мебели, — заметила Муха.

— Я паук, — отозвался Арахней. — Могу спать на потолке, если захочу.

— А я?

Арахней остановился и повернулся к ней. В тусклом серебряном свете его лицо казалось бледнее, глаза ещё глубже.

— Для тебя я сотку всё, что попросишь. Кровать. Кресло. Хочешь — целый сад с цветами, которые никогда не вянут.

— Я хочу только тебя, — сказала Муха, подходя ближе.

Он взял её за плечи, притянул к себе. Его дыхание было прохладным и освежающим, как ветер перед рассветом. Она обвила руками его шею, прижалась всем телом.

— Ты уверена? — спросил он.

— Я никогда не была так уверена.

Он наклонился и поцеловал её. Её пальцы запутались в его чёрных волосах, его руки скользнули по её спине, прижимая ближе.

— Арахней… — прошептала она.

— Молчи, — ответил он, целуя её в шею. — Просто будь со мной.

Они уже начали забывать, где находятся, когда откуда-то сбоку раздался низкий голос.

— Ну надо же. А я уж подумала, что ты забыл дорогу домой, братец.

Муха резко обернулась.

Из сумрака коридора выступила черноволосая женщина в длинном платье чёрного шёлка. Она разглядывала Муху с откровенным презрением.

— Что за недопчёлку ты притащил? — спросила она, не скрывая насмешки. — Поймал дворню Шершней? Или настолько отчаялся, что готов обниматься с любой молью?

Арахней мгновенно оказался между ними, прижав Муху к себе.