Паук и Муха (СИ) - Кори Ольга - Страница 5

— Вы имеете право хранить молчание, — бубнил Ос, уводя Жука от крыльца Мухи. — Всё, что вы скажете, будет использовано против вас…

Их голоса удалялись. Напоследок Жук крикнул:

— Муха! Ты не знаешь, кого впустила!

Она стояла, прижавшись лбом к двери избы, и пыталась отдышаться.

— Вот так именины, — пробормотала она.

— Поздравляю, — раздалось за её спиной.

Она вздрогнула и обернулась.

Спасённый ею мужчина стоял посреди комнаты. Серебристая кровь на повязках высохла и потемнела. Его кожа была бледной как фарфор, но держался раненый на удивление спокойно.

— Ты проснулся? — спросила Муха. — Ты же умирал.

— Я паук, — ответил мужчина тихо. — Мы быстро исцеляемся. Особенно если нам помогают.

— Что значит «помогают»?

Он приблизился. Точно такой, как виделся Мухе в самоваре — стройный, с длинными волосами. Его бездонные глаза смотрели на Муху с выражением, которое она не могла понять.

— Пока ты мыла мои раны и вытаскивала осколки, твоя сила перетекала в меня, — сказал он. — Не много, ты и не заметила. Но достаточно, чтобы я излечился.

Муха испуганно распахнула глаза.

— Ты меня… выпил?

— Я дышал тобой, — невозмутимо поправил он. — Это разные вещи.

Они замолчали. Утреннее солнце ложилось на пол золотыми полосами, но паук держался в тени, будто боялся, что свет обожжёт его.

— Жука арестовали, — сказала Муха. — Из-за твоей нити. Она заставила его руку напасть на капитана Оса.

— Это всего лишь нить, — ответил паук. — Дело не в ней, а в твоём приятеле.

Муха почувствовала, как внутри поднимается злость, похожая на ту, что она только что испытывала к Жуку.

— Он всего лишь хотел меня защитить.

— От меня?

— Да! От тебя! Ты ведь паук!

— Паук, — подтвердил он спокойно. — И что дальше?

Муха пожала плечами. Она не знала, что делать с раненым мужчиной, которого она собственными руками затащила в свой дом.

— Может, чаю? — предложила она с надеждой и бросилась к самовару. Паук отступил, пропуская её. Его красивое лицо исказилось.

— Ещё болит? — встревожилась Муха. — Может, не надо было вставать?

Она протянула к раненому руку, чтобы подвести к кровати, но паук отпрянул от неё мягким скользящим движением.

— Тебе лучше не подходить. Ты можешь пострадать, — сказал он тихо.

— Проверим? — предложила Муха с вызовом.

— Мне лучше уйти, — продолжил он, оглядываясь.

— Куда? Ты ранен, твой замок в сумерках, а Жук… — Она запнулась. — Жук знает, что ты здесь. И Ос докопается. Они тебя найдут.

Паук посмотрел на неё и вздохнул.

— Значит, какое-то время мне придётся здесь прятаться, — сказал он. — У тебя сегодня именины. Извини, я не принёс подарка.

— Ты пришёл ко мне сам. Это лучший подарок.

По его бледному лицу скользнула слабая усмешка, больше похожая на гримасу боли.

Она подошла к окну, затворила ставни, чтобы свет не тревожил гостя. Потом достала из сундука рубаху.

— Вот, от отца осталась. Накинь, пока я твою постираю.

— Спасибо.

Паук взял рубаху. На мгновение их руки встретились.

Кончики её пальцев закололо, и тепло разлилось от них к запястью и выше, к самому сердцу. Ей вспомнился сон, где шёлковые нити обвивали её тело, а его шёпот звучал отовсюду.

Рука паука с рубашкой застыла в воздухе, глаза расширились. Похоже, он тоже что-то почувствовал. Медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, он отстранился, но взгляд его стал глубже.

Щёки Мухи загорелись. По коже, от шеи до самых пят, пробежала волна мурашек.

— Не за что, — пробормотала она, отводя глаза и пряча руки за спину. — Одевайся и садись за стол.

Он заколебался. Муха нахмурилась. Неужели брезгует? А она его тащила через порог. Он вообще-то тяжёлый оказался! А теперь от её крендельков нос воротит!

— Тебе надо что-нибудь поесть, — заявила она, тряхнув чёлкой. — Ты плохо выглядишь. У нас тут, конечно, не дворец, но чем богаты, тем и рады. Крендельки и пирожки к чаю есть. Свои, свежие, домашние…

Паук покачал головой.

— Дело в другом, — произнёс он смущённо.

— Я совсем не против пирожков. Просто эти бинты… Я благодарен за заботу, но… они мне уже не нужны.

Плавными движениями паук освободился от стягивавших грудь повязок. Пропитанная серебряной кровью ткань соскользнула на пол.

Муха затаила дыхание. Паук стоял перед ней обнажённый по пояс, и в тусклом свете, пробивавшемся сквозь щели ставней, его тело казалось вырезанным из лунного света. Бледная кожа была покрыта узором шрамов. А под кожей угадывался тонкий рельеф мышц. Каждое его движение заставляло эти мышцы перекатываться.

Её взгляд скользнул по его шее с бьющимися венами, по ключицам, по рельефной груди, по напряжённым линиям живота, и она почувствовала, как пересохло во рту. Она захотела прижаться к этой нежной коже, провести губами по серебряным полоскам шрамов, ощутить под пальцами гулкие удары его сердца.

Она заметила, что её собственная грудь высоко вздымается, а ладони стали влажными. Стыд и возбуждение боролись в ней. Возбуждение побеждало.

Паук надел рубашку, скрывая и шрамы, и рельеф мышц, которые Муха уже мысленно исследовала. Поправил шелковистые волосы, распустил их по спине. И намекнул, глядя на девушку из-под длинных ресниц:

— Значит, чай?

Муха часто закивала и бросилась к столу. У неё всё-таки именины, хотя Жук и пытался всё испортить. Но жизнь постепенно налаживается. Раненый почти здоров, Жук скоро вернётся…

Паук сел за стол и, сложив руки на коленях, наблюдал за суетящейся Мухой. Смотрел он странно. не как чудовище на добычу, а как человек, который встретил нечто неожиданное.

— Ты спасла меня, — сказал он тихо. — Почему?

— Ты мог умереть, — ответила она просто, ставя перед ним чашку с блюдцем.

— И что?

— Ты мог бы убить моего друга, когда он напал на тебя. Но не убил. Значит, ты не чудовище. А я не бросаю умирать тех, кто не чудовища.

Паук усмехнулся.

— Ты наивна.

— Возможно.

— Это опасно.

— Жук сказал мне то же самое, — Муха поправила волосы. — Так что будешь? Ты вообще ешь?

— Как и вы все. Наверно, — ответил паук с лёгким сомнением в голосе.

Она поставила в центр стола блюдо с баранками и тарелку с мёдом. Он обмакнул баранку в мёд и стал медленно есть, как будто пробовал подобное впервые.

— А теперь скажи мне, — попросила Муха, садясь против него на табуретку. — Скажи, кто ты. Почему Жук так тебя ненавидит?

Паук вздохнул.

— Твой Жук думает, что я нечисть, которую надо убить. На самом деле я Арахней, один из шести князей-пауков. Мы отвечаем за сохранность границ между Светлицей и Меженью. Без нас эти миры уничтожат друг друга, а нечисть прорвётся в Светлицу.

— Но почему я увидела тебя в Самоваре? — спросила Муха. — Никогда не случалось, и вдруг такое…

Паук потупился.

— Самовары оказались заправлены кипятком, вот и совпало.

— Но почему я вижу то, чего не видят другие? Могу найти камень Межени, могу смотреть в Самовар…

— Возможно, в тебе есть чужая кровь, — ответил Арахней. — Кровь тех, кто родился в Межени, но оказался в Светлице. Поэтому ты можешь пользоваться предметами, изготовленными в другом мире.

— А ты сам? Ты из Межени?

Паук покачал головой.

— Нет, я не совсем оттуда, — медленно ответил он, проникновенно глядя на Муху. — Но и не из Светлицы. Пауки принадлежат обоим мирам. Поэтому мы можем жить на границе и охранять её. Хотя, — он вздохнул, — я не всегда был воином. Когда-то я был просто глупым мальчишкой, который всё испортил.

— Расскажи, — попросила Муха.

И он рассказал.

Триста лет назад он нарушил законы пауков-хранителей. Бросил пост на границе и спустился в Светлицу. Увидел на берегу реки бабочку, которая не боялась ни сумерек, ни пауков. И влюбился.