Выбор Зейна (ЛП) - Майлз Джилл - Страница 3

— Недурные хоромы. У серимских ублюдков всегда водятся деньги, верно? — Зейн достал из кармана сигарету и прикурил, осматривая здание. — Какой у нас план?

Барнабас кивнул на окно, заглядывая сквозь узкие планки жалюзи. Рядом ухмылялся Калеб, смакуя предстоящее убийство.

— Вижу, там кто-то лежит, — сказал Барнабас и повернулся к Зейну. — Подойди к следующему окну, посмотри, есть ли кто в другой комнате. Может оказаться проще, чем мы думали.

Так и подмывало послать Барнабаса куда подальше. Но Зейну было слишком наплевать, чтобы даже на это тратить силы. Да и какая разница, ведь не он затеял эту вечеринку. Он пожал плечами, глубоко затянулся и бросил сигарету на кирпичное покрытие, наблюдая, как та скатилась с балкона на улицу далеко-далеко внизу. Затем вскочил на перила, расправил крылья и, поймав восходящий поток, перемахнул на соседний балкон.

В соседней комнате горел свет, гремело радио. Роскошную квартиру загромождали коробки, одна, стоявшая на кожаном диване среди разбросанной одежды, выглядела наполовину заполненной. Скупая, почти пустая обстановка выдавала мужской вкус. Квартира мужчины — богатого мужчины. Ничего удивительного: они ведь явились прикончить серима.

В комнату вошла женщина… и Зейн пошатнулся.

Его суккуб.

Джекки была прекрасна. Каждый раз, глядя на неё, он заново поражался её совершенству. Конечно, такой безупречной её сделало проклятие, но ему нравилось думать, что она вобрала в себя всё, что он сам любил в женщинах. Длинные рыжие кудри были стянуты в небрежный хвост, на лице ни следа косметики. Кожа светилась здоровьем, на лбу блестела испарина, к нему прилипли несколько влажных прядок. Глаза отливали бледным серебром — признак утолённого голода. Одета она была кое-как: старая футболка в брызгах краски, брюки для йоги. И даже в этой неряшливой одежде выглядела потрясающе. Передвигаясь по комнате, она пританцовывала невпопад, покачивала бёдрами и на ходу бросала одежду в коробку.

Его захлестнул голод, а вслед за ним острая, мучительная жажда близости. Она была его. Принадлежала ему… была…

Была в квартире Ноа.

Её глаза были светлыми, потому что Зуд утолил её любовник-серим. Не Зейн. Не тот, кому следовало быть рядом с ней. Ненависть грызла изнутри, выжигала всё в груди. Он сжал кулаки. Этот серимский ублюдок получил её лишь потому, что Зейну пришлось выйти из игры.

Пока.

Борясь с почти непреодолимым желанием разбить окно и унести Джекки в ночь, Зейн прижал ладонь к стеклу. Ему нужно было услышать её голос. Хоть немного — чтобы хватило сил идти дальше, через бесконечные годы рабства, ждавшие впереди. Годы без неё.

Она бросала одежду в коробку, кое-как складывая вещи и приплясывая под музыку. Когда собранные в хвост волосы качнулись, пальцы Зейна сами собой скользнули по толстому стеклу: так хотелось коснуться её волос, зарыться лицом в кудри, чуть влажные от пота.

Зазвонил телефон. На глазах у Зейна она пересекла комнату, хлопнула по кнопке радио, выключая его, и подняла трубку, зажав её между ухом и плечом.

— Алло? — Говоря, она взяла рубашку и принялась складывать. — А, привет, Реми. Как дела?

Едва услышав её голос, он весь напрягся от желания. Он почувствовал, как удлиняются клыки, — инстинктивная реакция на женщину по ту сторону стекла. Её голос, мягкий и непринуждённый, лишь разжигал страсть. Как же он по ней скучал. Казалось, стоит увидеть её снова — и боль в сердце хоть немного утихнет. Он ошибся. Это был ад. А вид счастливой Джекки, пакующей вещи в пентхаусе Ноа Гидеона, разом всколыхнул всё: гнев, ревность, тоску, любовь, желание, бессилие.

И грёбаный Ноа Гидеон мог прикасаться к ней каждый день. Мог целовать её, запускать пальцы в эти растрёпанные волосы. Мог повалить на кровать и трахать, пока она не обовьёт его ногами и не выкрикнет его имя.

Зейн сжал кулаки. Он хотел смерти Ноа лишь потому, что тому позволено прикасаться к ней, а ему нет.

От её тихого смешка у него встал член. Зейн усилием воли пытался совладать с собой: бушевавшее внутри желание лишало рассудка. Он весь напрягся, изо всех сил вслушиваясь в её негромкий голос.

— Завтра уезжаем, — сказала Джекки в трубку. — Ага. На восемь месяцев в мексиканскую глушь. Я так рада! Ноа говорит, условия будут совсем первобытные, но мне всё равно. Мои первые настоящие археологические раскопки! Жду не дождусь. — Пауза. — Знаю! Но это не так уж надолго. Если хочешь, поехали с нами. — Снова пауза, потом грудной смешок. — Я так и думала, что откажешься, но спросить-то не вредно. Ноа, между прочим, за всё платит.

«Спроси обо мне, — хотелось ему сказать. — Подумай обо мне». Он с силой упёрся пальцами в стекло. Хотел, чтобы оно треснуло под ними, разлетелось на тысячу осколков, тогда он ворвётся в комнату и унесёт её. Но стекло не поддалось. Усиленное, пуленепробиваемое, оно уберегло его от ошибки.

Он не мог быть с ней. Сам отказался от неё, чтобы спасти, и теперь не имел права отступать.

Зейн убрал руку со стекла, мысленно отметив, что надо предупредить Барнабаса: окно пуленепробиваемое. А может, и не надо. Братьям не помешало бы сбить спесь, особенно Калебу.

Джекки не замечала его на балконе. Стояла спиной к нему и смеялась в трубку, продолжая болтать с подругой-суккубом.

— Это не смешно, — сказала она через мгновение, перестав смеяться. Прижимая трубку плечом, пересекла комнату и достала что-то из ящика комода.

Разговор на миг стих, затем Джекки заговорила снова.

— Я не буду на это отвечать. — В голосе зазвучало раздражение. — Ты ведь не хочешь слушать, скучаю я по нему или нет, правда? Тогда не спрашивай, Реми. Я не могу о нём говорить.

Он весь застыл, изо всех сил вслушиваясь в то, что она скажет дальше.

— Нет, дело не в этом. Ноа замечательный. Просто… давай оставим эту тему, ладно? Я больше не хочу об этом говорить.

Она повернулась, и Зейн увидел у неё в руках футболку — его чёрную футболку. Он и не знал, что футболка у неё. На его глазах Джекки прижала ткань к лицу, вдыхая запах. Закрыла глаза, и по её лицу скользнула боль.

Он отшатнулся, словно от удара.

Он хотел, чтобы она скучала по нему. Но боль на её лице? Вовсе не этого он хотел. Хотел, чтобы она была… счастлива. Её счастье важнее его собственного. В этом он ни секунды не сомневался. Сделает всё, что в его силах, лишь бы она была счастлива.

Эта мысль отрезвляла. Когда он успел стать таким самоотверженным ублюдком?

— Ноа? — спросила она в трубку, прерывая его мысли. — Да он здесь, просто спит. Ночь всё-таки.

Вот дерьмо. Ноа.

Тот самый серимский мудак, которого они втроём собирались прикончить.

Его самый ненавистный враг.

Зейн выругался и снова вскочил на перила балкона, напряжённо соображая. Джекки сказала, что завтра уезжает из Нью-Сити с Ноа. Ей нужно утолять Зуд раз в два дня. Если сегодня они убьют Ноа, не только сорвутся раскопки, которых она так ждёт, — ей ещё и придётся искать другого мужчину, чтобы удовлетворять свои потребности.

Почему-то мысль о том, что нужда толкнёт её в объятия очередного незнакомца вместо Ноа, не принесла ожидаемого удовлетворения. Он знал, что смерть хозяина опустошит Джекки. Возможно, она даже что-то чувствует к Ноа. От этой мысли он со злостью сжал кулаки. Если Ноа уничтожат, её мир рухнет.

А Зейн не сможет быть рядом, чтобы помочь собрать осколки.

Он выругался. Раз. Другой.

А потом направился к братьям.

Изогнув крылья, чтобы снова поймать ветер, он метнулся через балкон и прыгнул обратно на другую сторону. Крылья, словно парашют, подхватили воздух, позволив спланировать вперёд, и Зейн мягко, бесшумно приземлился на балконе за окном спальни.

Двое вампиров ждали его, сверкая клыками в улыбках.

— Ублюдок впал в ночную спячку. Даже нечистая вода не понадобится. — На лице Барнабаса сияло чистое злорадство. Он достал из сумки один из коктейлей Молотова. — На той стороне балкона кто-нибудь есть?

Зейн прикурил сигарету и сунул её в рот.