Собака - Чеслов Алексей - Страница 10

Весь вечер Люба нарезала круги по вестибюлю отеля. Затем села в такси и отправилась на тот самый перекресток. Ждала. И не ошиблась. Он приехал, опоздав всего на пять минут. Пьяный блеск в глазах, початая бутылка дорогого виски в руке. Люба махнула шоферу, стоящему на другой стороне у частных домов, и, забравшись со своим спутником на заднее сиденье, протянула пятитысячную купюру:

– Как и договаривались.

Когда приехали, Люба заплатила еще столько же, и таксист кивнул, подтвердив, что будет ждать, сколько потребуется.

– А мы быстро не умеем, – пошутил Арташ.

Люба молча шла, уводя его от центральной улицы вглубь частного сектора к пустырю. Сначала он так же молча тащился следом, периодически отпивая из бутылки. Наконец, остановившись под фонарем, выкрикнул:

– Где твой арендованный подвал, сучка? Долго еще?

Люба развернулась и, сильно сжав рукоять ножа, подошла к нему вплотную.

– Тебе правда ни капельки не совестно за случившееся?

– Чего? – не понял он.

– Пожалуйста, попроси у меня прощения и скажи, что ты реально сожалеешь о случившемся. Пожалуйста, не заставляй меня это делать, – прошептала Люба, прикрыв глаза.

– Чего ты там блеешь, овца? Где подвал?

Пошел снег. В голове заиграла мелодия: красивая симфония скрипок, альтов и виолончели. Совсем успокоившись, Люба перестала думать о том, кто сейчас стоит перед ней, оскорбляя ее и унижая в очередной раз. Она улыбнулась самой себе, поняв, что неслучайно привезла его именно под этот фонарь. Снег перестает быть обычной замёрзшей водой. Он становится сценой, на которой разыгрывается немой спектакль мести. Каждая снежинка, войдя в конус света, вспыхивает на мгновение алмазной звездой, чтобы тут же кануть во тьму. Так же будет и с ним, ее обидчиком. Это миг жизни, отпущенный ему под этим фонарем для последнего танца. И в этой непрерывной череде рождений и угасаний суета мира замедляется, расплывается, теряет четкие границы. Резкие звуки гаснут, поглощенные рыхлым покрывалом. Острые углы домов смягчаются. Мир обволакивается белой ватой, и в этом коконе рождается абсолютная безмятежность. Фонарь здесь – не просто источник света. Он проводник, медиум. Он приглашает снег в свой круг, делает его танец видимым, превращает хаотичное падение в осмысленное священнодействие. Сейчас здесь состоится жертвоприношение! Смотреть на это – все равно что созерцать вечность через замочную скважину. И вот ты уже не просто палач, ты наблюдатель рождающейся справедливости. Ты – точка отсчета. Ты – тот самый фонарь, в свете которого вселенная мягко кружится, чтобы убаюкать твое сомневающееся «я». Даже мудрый Муршид говорил: «Если нужно бить, значит, нужно брать и бить без промедления, не задумываясь, так, чтобы враг не поднялся никогда. А если не можешь, даже не браться за нож». Если решил падать, падай до конца! Ты растворяешься в этом падении, становишься его частью, обретаешь покой. Так рождается принятие своего права на справедливое возмездие.

Люба сунула руку под пуховик и освободив пояс извлекла нож из ножен. Сначала сильно сжала, но тут же расслабила ладонь, осторожно поиграла рукоятью в руке и резко ударила в его правый глаз.

Арташ сморщил губы так, будто ему в глаз попала соринка или залетел комар. Люба отшатнулась, испугавшись. Почему-то она думала, что он непременно упадет замертво. Но парень грязно выругался и шагнул к ней навстречу.

– Ты охуела? – сплевывая слюну и дергая головой, спросил он.

Люба почувствовала, что прямо сейчас потеряет сознание: голова закружилась, и фонарь вместе с вихрем снежинок поплыл перед глазами.

– Сучара поганая. – яростно выкрикнул Арташ.

Этот крик отрезвил Любу, вернув из полуобморочного состояния. Она сделала уверенный шаг вперед и, крепко ухватившись за рукоять, оттянула нож на себя. И тут же ответным движением, будто к ее кисти была приторочена невидимая дверная пружина, поразила своего врага в шею и в грудь. Ее рука заработала как профессиональная швейная машинка. Арташ, задыхаясь, захрипел. Из образовавшихся ран брызнула кровь. Одна струя попала Любе в лицо, окатив горячим. Арташ обмяк, опустившись на колени, и упал к ногам своего палача. Схватился за шею, пытаясь обеими руками заткнуть кровоточащие раны. Из его рта вырывались сдавленные звуки, похожие то на бульканье кипящего масла в сотейнике, то на храп пьяницы. Он перебирал пальцами по шее, не понимая, откуда выливается жизнь. Кровь густыми струями пробивалась сквозь скользкие пальцы, не оставляя шансов на спасение. Единственным глазом он посмотрел на Любу, стоящую над ним с ножом, и прохрипел:

– Помоги.

Снег вокруг его головы окрасился кровью. Его ноги подгибались к животу и резко распрямлялись. Цепляясь за жизнь, он с легкостью с ней расставался. Люба наклонилась. Его горло, содрогнувшись в последней конвульсии, исторгло рвотно-кровавую массу прямо ей в лицо. Потом он еще шевелил пальцами на руках, как будто настраивая небесную виолончель. Но спустя минуту затих и страшно, с животным рыком, выдохнув грешную душу, сдох.

Люба упала возле бездыханного тела на колени, начала собирать руками кровавый снег вокруг его головы и пихать ему в открытый рот.

– Жри, жри, тварь! – скулила она, будто неудовлетворённая его смертью. Затем она схватила нож и стала вонзать его в уже умершее тело: в грудь, живот, пах.

Она плохо помнила, как остановилась. Вся в крови и блевотине, попробовала умыться свежим снегом, терла им подбородок, щеки, лоб, под глазами. Потом вспомнила, что таксист все еще ожидает. Кое-как дошла до машины и бухнулась на заднее сиденье.

В салоне было темно. Люба достала из внутреннего кармана пятьдесят тысяч пятерками и дрожащей рукой протянула. Шофер оценивающе посмотрел на нее в зеркало заднего вида, но промолчал. Тронулся с места.

– За тридцать лет работы в такси я и не такое видел, – неожиданно произнес мужчина. А потом, выдержав паузу, спросил: – Знаешь, почему бог не отомстил Каину за Авеля?

– Не знаю, – мертвым голосом ответила Люба.

– Эту идею придумал мой внук. Он учится в университете: умный, собака.

При слове «собака» Люба вздрогнула.

– Так вот, мой внук как-то сказал, что бог создал только двух людей: мужчину и женщину, Адама и Еву. А остальных людей, типа, создали сами люди. Но мой внук понял, что кроме Адама и Евы на Земле больше нет никаких других людей. Втыкаешь?

– Нет, – пытаясь не сойти с ума, ответила Люба. Окровавленный нож в ножнах запульсировал, как сумасшедший метроном. Она прижала его к бедру сквозь пуховик, пытаясь не показать на лице гибель собственной человечности. Кто-то темный у левого уха зашептал: «Прикнокай его, он же свидетель».

– А это означает, – продолжил таксист, – что все мы одинаковые. Нет, нам, конечно, кажется, что мы каждый сам себе индивидуальность. Но, как ты уже понимаешь, все это херня.

Люба сунула руку под пуховик, сжала скользкую от крови рукоять и приготовилась бить.

Он резко затормозил. Снова посмотрел на ее грязное лицо и бешеные глаза в зеркало.

– Я же не дурак, полтинник за Порт-Артур ночью с перепугу не отваливают. Да и кровищей от тебя несет за версту. Если честно, мне плевать, куда ты привезла своего мужичка и где оставила: твои дела не мои. Я муж, я дед, я дожить хочу свое отмеренное по-людски. Так что давай, девчуля, так решим: я тебя везу откуда забрал и забываю о твоем существовании. А ты руку свою из-под пуховичка достаёшь и успокаиваешься.

Люба заплакала. Таксист еще с минуту подождал и поехал.

Подвезя к ларьку на перекрестке, осторожно спросил:

– Хоть за дело?

Люба вылезла из такси и, перед тем как захлопнуть дверь, прошептала:

– Бог мне судья.

А потом обернулась.

– Я так и не поняла, почему бог не отомстил Каину за Авеля.

Люба в очередной раз с благодарностью вспомнила Амалию Арутюнову: ведь в той сумке, что она бросила к ее ногам тогда, была приличная сумма денег. Ровно столько стоила шкура собаки по имени Люба. Деньги эти были унизительными, но без них она бы не обрела Алвиса.