Собака - Чеслов Алексей - Страница 3

Главный прибор в сложной работе – его собственная разбитая психика. Он погружается в чужое безумие, потому что свое уже изучил до дна. Максимов научился жить с чудовищем внутри. Каждое утро он просыпается и вспоминает то утро, запах булочек из кухни, босые ноги дочери на крашеном крыльце, ее смех, ее ситцевое платье, ее руку, тянущуюся к солнцу. А потом этот проклятый бетонный столб, стекло, тишина.

«Я помню наше с тобой утро», – говорит он Лене. И она отвечает: «Тогда не пей, папа».

Он не пьет. После последнего громкого дела, когда они с Черниковым раскалывали Родиона Смураго, укрывающего детей под землей, он завязал. С тех пор прошло два мучительных года бездействия. Даже Лена стала звонить реже.

Кто он на самом деле, психолог Николай Анатольевич Максимов?

Он цитирует Хемингуэя: «Нет ничего лучше, чем охота на человека» – и сам пугается собственного цинизма. Он рассказывает Черникову о маньяках с ледяным спокойствием профессионала и трясется от ужаса, когда остается один.

«Маньяком становятся или рождаются?» – спрашивает он. И не ждет ответа. Потому что знает: он сам стал убийцей в одно пьяное утро. Не маньяком – убийцей. Разница есть? Для погибшей девочки – никакой. А для него?

Он человек, который спускается в чужую тьму, чтобы вытащить оттуда живых. У него нет страха смерти – он уже пережил свою маленькую смерть в день аварии. Нет страха безумия – он уже балансирует на грани, разговаривая с призраком. Нет страха боли – он носит свою внутри каждый день. Он инструмент. И сам себе палач. Он звонит дочери и слышит: «Ты у меня молодец, папулечка». И этого достаточно, чтобы жить дальше. Или чтобы не умереть. Какая разница.

Он хорошо помнил то громкое дело. Маньяк воровал детей и укрывал их. Максимов ненавидел Родиона Смураго не как профессионал, а скорее как отец. Два года назад он сидел в кабинете, перечитывая материалы дела: дети в погребах, дети в колодцах, дети, которые задыхались в темноте, царапая ногтями крышки, пока их палач спокойно запирал замок и уходил в свой сладкий трип. Родион утверждал тогда, что ничего не помнит. Максимов ненавидел эту ложь. Ненавидел самого Смураго.

«Сука», – шептал Максимов, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони до крови. «Ты помнишь. Ты всё помнишь. Каждую жизнь, которую ты отнял. Каждый крик, который ты заглушил крышкой. Каждую девочку, которая верила тебе, пока не поняла, что волшебства нет. Только смерть. Причем ужасная: от обезвоживания и удушья».

Желание его убить пришло не сразу. Сначала была работа: холодная, профессиональная, методичная. Он погружал Смураго в химический сон, щелкал пальцами, гипнотизируя, вытягивал воспоминания, фиксировал, анализировал. «Я психолог, а не палач», – повторял он себе. Но ночами он представлял другое: как берет шприц с чем-то мгновенным и необратимым, как подходит к кушетке, на которой лежит Смураго, расслабленный, беззащитный, с бегающими под веками глазами. Максимов наклоняется, нащупывает яремную вену – он прекрасно знает анатомию, он сто раз видел, как это делают.

Один щелчок. Всё.

Без боли. Без страданий. Без права на последнее слово. Так, как Смураго не поступал ни с одним ребенком. Он заставлял их ждать. Часами. Днями. Пока воздух не становился липким, пока надежда не умирала раньше тела.

Максимов хотел, чтобы Смураго понял. Не почувствовал, а именно понял, что он такое. Что сделал. Что с ним теперь будет. Максимов верил в собственную силу возмездия.

«Я убью тебя», – шептал он в пустоту кабинета. «Я сделаю это сам. И плевать на суд, на присяжных, на адвокатов. Ты не заслуживаешь суда. Ты заслуживаешь меня».

Но он не убил.

Когда Смураго, корчась от истерического смеха, протянул руку и издевательски произнес: «Делай свое дело, док», Максимов замер. Шприц зажат в пальцах, игла блестела, рука не дрожала, впервые за много лет не дрожала. Он мог. Один жест. И всё. Но в тот миг он увидел не подонка Смураго. Он увидел Лену. Не мертвую дочь, лежащую на асфальте в луже крови, нет. Лену, что жила в его телефонной трубке. Лену, что говорила: «Ты у меня молодец, папулечка».

«Я не он, – понял Максимов. – Если я убью его сейчас, я стану таким же. Палачом. Тем, кто решает, кому жить. Тем, кто играет в бога».

Он убрал шприц.

Детей он тогда нашел и спас, а Родиона Смураго признали вменяемым и осудили на пожизненный срок. Спустя два дня после суда Максимов узнает, что Смураго покончил с собой в камере следственного изолятора, не дождавшись этапа. Он откусил себе язык и умер от кровопотери.

Максимов напьется в тот вечер то ли от счастья, то ли от горя. С одной стороны, он был рад, что этого подонка больше нет. С другой, всей душой желал для него худшего наказания. Он хотел, чтобы тот долго жил и мучился, сидя в клетке.

Впереди была жизнь со звонками в пустоту и разговорами с мертвой дочерью. С тихим, почти невесомым облегчением, которое приходило только в такие минуты, когда кто-то оставался жив благодаря его работе. Не он. Не Лена. Кто-то, кого можно было спасти. И он спасал. Вернее, стремился спасать, но реального дела за два года так и не случилось.

И вот сегодня – звонок полковника Черникова.

Максимов рассосал леденец, предложенный ему при посадке в самолет, и посмотрел в иллюминатор.

«Кажется, взлетели», – он расслабил ремень безопасности и открыл присланное Черниковым сообщение.

На серии фотографий с места преступления у фонаря на асфальте лежал мужчина. Армянин, на вид не более тридцати. Ухоженная голова, дорогая обувь. На запястье золотые часы. Тут же прилагалось фото с обложки какого-то журнала, где убитый красовался в модном костюме и галстуке. Надпись гласила: «Гений из Краснодара Арташ Карапетян поделится на Сибирском экономическом форуме новейшими разработками».

Максимов открыл файл и начал читать. В неблагополучном районе Омска был найден труп молодого экономиста, приехавшего на всероссийский форум. Причина смерти – множественные ножевые ранения. Орудие убийства – обоюдоострый охотничий нож с длиной лезвия не менее 15-и сантиметров. Далее описывался характер повреждений.

Он пролистнул несколько страниц вперед.

«Карапетян разместился в престижном «Ибис Отеле», который находится в историческом центре города. Он был почетным спикером форума. Со слов консьержа, молодой экономист вызвал такси и уехал в тот вечер. Больше его в отеле никто не видел».

Максимов вернулся к фотографиям. Начал размышлять вслух:

– Успешный человек, прибыв на форум, выступает там. А после садится в тачку и едет в неблагополучный район незнакомого города. При этом его не ограбили. Просто и безжалостно закололи ножом, перерезав глотку, как ритуальной овце.

На протяжении всего пути Максимов разглядывал фотографии, делая пометки в рабочем блокноте. После посадки его галантно усадили в служебный автомобиль и повезли в нужном направлении.

– Зачем Черников прислал мне этого Карапетяна? Банальное убийство в Сибири и то место, куда меня так срочно доставляют, как-то связаны?

Водитель заглушил двигатель, и Максимов еще несколько секунд сидел неподвижно, глядя на массивный забор. Серый, сложенный из клинкерного кирпича, он производил впечатление несокрушимой крепостной стены. Преграда без единой щели, без намёка на человеческое тепло. Высокий, не менее трёх метров, с камерами видеонаблюдения на углах.

– Ну что ж… – тихо сказал он и подхватил портфель.

Выходя из авто, психолог одёрнул пиджак. Приблизился к входу. Калитка оказалась тяжёлой, обшитой листовым металлом. Электронный замок с цифровой панелью тускло отсвечивал матовым чёрным пластиком. Максимов уже потянулся к кнопке домофона, но заметил, что дверь чуть приоткрыта.

«Там наверняка еще работает оперативная группа».

Калитка поддалась с неохотным протяжным скрипом, будто предупреждая кого-то внутри о визитёре.

Максимов невольно огляделся. За забором, который казался границей целого мира, скрывалась совсем иная вселенная. Обширный, не меньше полутора соток, двор был вылизан, доведён до музейного совершенства. Прямо перед входом расстилалась изумрудная лужайка: мягчайший ковёр, на который стыдно было ступить ногой. Газон подстрижен так ровно, будто его выверяли лазерным уровнем: ни травинки выше соседней, ни намёка на оголтело залетевший сюда и проросший одуванчик или торчащий сноп разнотравья. Слева вдоль забора аккуратными геометрическими волнами тянулись клумбы. В пышных, тщательно продуманных композициях сочетались бархатистые розы цвета слоновой кости, фиолетовые астры, кусты гортензии с огромными шапками соцветий: от бледно-зелёных до насыщенно-сиреневых. Между ними, словно стражи, застыли подстриженные туи и шарообразные кусты самшита.