Душа в Рассрочку (СИ) - "Архимаг" - Страница 11

Лера вжалась в стенку рядом с расписанием смен. Рука Фины поднялась.

И замерла.

Кулак висел в воздухе, Фина смотрела на Леру, склонив голову набок, и что-то в этом жёлтом свете подвисло, как страница, которая никак не хочет догрузиться.

Лера сделала единственное, что успела. Дёрнула цепочку, подняла кулон и сунула его Фине прямо в лицо, в самые глаза, как будто хотела ослепить фонариком.

От кулона повалил пар — теперь он начал нагреваться, весь иней разом растаял.

Рога заискрили ещё сильнее. Потом Фина наклонила голову на другой бок.

И зарычала. Тихо, недовольно, где-то в груди, с интонацией собаки, у которой отобрали сосиску и объяснили про диету.

Внутри у меня щёлкнуло привычное: бей или считай. Бить было бессмысленно. Тут только что улетел человек, который вскрывал древних тварей изнутри. И улетел он через всю торговую точку, снеся дверь. Значит, считать.

Что у нас есть? Зал, гречка, чипсы, полтора живых человека и одна голова. Прожектор «Заря» смотрит на улицу, а не внутрь, и по сотрудникам его применять нельзя, там даже про кота отдельным пунктом. А уж по инвентарю так тем более.

И швабра.

Швабра лежала у стеллажа с лапшой, брошенная поперёк прохода. Рядом на линолеуме подсыхал мокрый след, аккуратный полукруг, обрывающийся ровно на середине петли.

Ага, восьмёрка. Фина домывала пол, как я показал, и бросила посреди петли, когда Сергунька позвал её показать спину.

Не доделала.

Нам на первом курсе что-то такое рассказывали на психологии, в тот единственный раз, когда я не спал на задней парте. Мозг цепляется за незакрытую задачу, как заусенец за свитер, и не отпускает, пока не закроешь. Официантка помнит заказ, пока не вынесет. У этой девочки в голове, сколько бы там ни навертели чужие руки, всё держалось на одном: сделать так, как сказал Денис.

Проверим, что сильнее. Их прошивка или моя восьмёрка.

Я подхватил швабру с пола и шагнул вперёд. Голос подрубил тот самый, каким я в семь вечера гоняю от холодильника школьников с бутылкой пива под курткой.

— ФИНА, СТОЯТЬ! У ТЕБЯ ВОСЬМЁРКА НЕ ЗАКРЫТА!

Гул рогов ослаб. Чуток, на полтона, но я услышал.

— ТРЕТИЙ КВАДРАТ У БАТАРЕИ ЗАЛЯПАН, ПЯТНО НЕ СМЫТО! ТЫ ЧТО, ДО УТРА ЭТО ОСТАВИШЬ?

Кулак дёрнулся. Пальцы, только что каменные, скрючились, разогнулись, снова скрючились, будто ловили что-то невидимое. Жёлтое в глазах мигнуло, и на секунду сквозь него проступило голубое, растерянное, а потом снова залило жёлтым.

Опять голубое… Опять жёлтое… Как лампа в подъезде, которая никак не решит, гореть ей или нет.

Я не стал ждать, чем закончится голосование.

Два шага, и я встал между ними, спиной к Лере, лицом к Фине, со шваброй наперевес. Со стороны, наверно, выглядело смешно. Рога из света, гудящие как трансформатор, и напротив студент в синей жилетке с палкой для мытья пола.

Кулак висел прямо перед моим носом. Кожа на пальцах у неё была бледная, с прожилками, и очень чистая. Фина любила мыть руки с мылом по три раза подряд.

За спиной у меня дышала Лера. Часто, мелко, прямо в затылок. Потом её пальцы нашли мой капюшон и вцепились так, что затрещала ткань.

Совсем недавно она смотрела на меня так, будто увидела что-то похуже подражателя. Я это заметил, не слепой. Она отодвинулась, когда я подошёл, и с тех пор держала дистанцию, как от чужой собаки. А теперь висела на моём худи, как на поручне в вагоне, который дёрнулся на стрелке.

Ладно, Соколова. Потом разберёмся, кто из нас кого боится.

— Фина, — сказал я уже тише, тем голосом, каким объясняю Коте, что сосиска ему не положена. — Пол мокрый. Восьмёрка не закрыта. Кто её закроет, если вы сейчас с Лерой друг друга уроните? Я? У меня поясница.

Гул сорвался. Кольца на рогах замерцали, лопнули одно за другим снизу вверх, с тихими хлопками, как пузыри в ванне, и осыпались искрами мне на жилетку. Шишки на голове выдали по последней искре и погасли. Жёлтое утекло из глаз, как вода из ванны. Осталось только голубое, большое и мокрое.

Кулак разжался. Фина посмотрела на свою руку так, будто ей её только что выдали. Да ещё и не сказали, что с этой штуковиной делать.

Потом она оглянулась на коридор с вынесенной дверью и облаком штукатурной пыли. Посмотрела на Сергуньку, который сидел у стены в дальнем конце коридора, свесив голову, и очки на нём висели одной дужкой. На стеллаж, который превратился в кучу гнутого металла и лопнувших пакетов.

И наконец испуганно зыркнула на меня, тяжело дышащего, со шваброй, и на белую Леру у меня за плечом.

Что-то у неё в глазах сломалось. Она рухнула на колени. Прямо в гречку и чипсы, и начала сгребать это всё голыми руками в кучу, быстро, судорожно, шмыгая носом. Стекло от разбитой полки она тоже сгребала, не глядя. У обычного человека на пальцах уже проступило бы красное. Но кожа Фины оставалась чистой.

Говорить она, конечно же, не говорила. Но мне и не надо было, у неё на лице всё было написано крупным шрифтом, как акция на кассе.

Что-то вроде: «Я задела. Я не хотела, я случайно, я не помню как. Я сейчас всё соберу. Денис, не вычитай, пожалуйста, я пол помою, я стену замажу, я всё…»

Внутри у меня что-то неприятно провернулось. Не жалость, я себе такого не позволяю, скорее хозяйственное чувство. Вот сейчас ценный сотрудник изрежет себе руки о стекло, и потом неделю не сможет держать швабру.

Ну хуже всего — дизмораль. Эта дрянь по голове бьет сильнее любых порезов.

Я присел рядом. Гречка захрустела под коленями, и поясница напомнила о себе, как всегда в самый неподходящий момент.

— Тишь-тишь…. — Я осторожно вытащил из её пальцев острый кусок пластика, потом ещё один. — Всё, Фина. Хватит.

Она смотрела на меня снизу вверх, в уголках глаз что-то дрожало, мокрое и блестящее.

— Слушай сюда. Это бой посуды. Есть такая графа в отчёте, специально для таких случаев. Стеллаж списываем на магазин, чипсы на магазин, стену на Директора, он всё равно её десять лет не красил… ну она так выглядит по крайней мере. С тебя ноль рублей ноль копеек. Поняла?

Медленный кивок. Слеза капнула в гречку.

— Ты молодец, — сказал я. — Смогла остановиться. Это главное, остальное считается расходниками. Иди умойся, руки помой, там у тебя пореза нет? Точно нет? А то инфекцию в ранку занесёшь… Ну ладно. А потом восьмёрку закончи, а то мне спать не даст.

Она ещё секунду сидела, шмыгая, а потом рядом опустилась Лера.

Присела на корточки, кожанка скрипнула, и Лера спокойно, как будто ничего не случилось, убрала Фине волосы с лица. Заправила за ухо прядь, задев кончиками пальцев чёрную шишку. Рука у неё при этом не дрогнула, хотя я стоял рядом и видел, чего ей это стоило.

— Никто на тебя не сердится, — сказала Лера. — Слышишь? Никто.

Фина посмотрела на кулон у неё на груди. Иней с него сошёл, обсидиан висел чёрный и тихий.

— Это просто камень, — сказала Лера, поймав её взгляд. — Он громко реагирует, но кусаться не умеет. Иди умойся.

Фина поднялась, отряхнула колени и пошла в сторону коридора, обходя обломки, как обходят лужи. У выбитой двери она остановилась, посмотрела на Сергуньку и виновато опустила голову. Потом скрылась в туалетной комнате. Через секунду там зашумела вода.

Я выдохнул и сел на пол. Прямо в гречку, уже без разницы.

Терминал над прилавком щёлкнул и выкатил строку. Зелёные буквы висели в воздухе, как всегда, спокойные и равнодушные.

[ИНВЕНТАРЬ № 0002. НЕСАНКЦИОНИРОВАННАЯ АКТИВАЦИЯ СТОРОННИМ ЛИЦОМ. УЩЕРБ ТОРГОВОМУ ЗАЛУ: 14 320 ₽. КАТЕГОРИЯ: ФОРС-МАЖОР. С СОТРУДНИКА НЕ УДЕРЖИВАЕТСЯ.]

Ниже, чуть меньшими буквами:

[С ИНИЦИАТОРА АКТИВАЦИИ: ВЗЫСКАТЬ ПРИ ВЫХОДЕ ИЗ СОСТОЯНИЯ.]

— Вот и правильно, — сказал я Терминалу. — Кто слово сказал, тот и платит. В кои-то веки не кассир виноват… Даже не верится…