Душа в Рассрочку (СИ) - "Архимаг" - Страница 13

Дверь автобуса сложилась гармошкой в бок. Первой на асфальт шагнула нога в тяжёлом сапоге, таком, в каких стоят у длинных столов люди в белых халатах, и подошва цокнула о бордюр металлом.

Девица. Она была высокая, выше меня. Прорезиненный фартук до колен, а под ним мерч клуба, розовый и кислотно-зелёный, такой яркий, что глаза резало даже через туман. Зеркальные очки на пол-лица. За щекой круглилась палочка от чупа-чупса, и она перекатывала её из угла в угол, не спеша.

Руки в перчатках до локтя. Кольчужных, из мелких стальных колец, с какими на рынке разбирают туши, чтобы не отхватить себе пальцы вместе с рёбрами.

За ней вышли двое. Шкафы в пиджаках, одинаковые, как купленные по акции два по цене одного. Шеи у них были шире голов.

Я встал к бронестеклу и включил рабочий режим.

Тень. Свет от вывески падал ей за спину, и тень легла на асфальт короткая, обрубленная, полметра от сапог. Хорошо.

Она подошла к окошку, а тень до витрины даже не дотянулась.

— Ладони покажите, пожалуйста, — сказал я в лоток.

Она вынула руки из карманов фартука и повернула ко мне. Кольчуга. Под кольчугой явно пять пальцев, суставы гнулись куда положено, сталь честно позвякивала.

— Локоть согните.

Согнула. В нужную сторону, без насекомьих сюрпризов.

— Подошвы покажите.

Зачем спросил, и сам не знал, этого не было во временных правилах.

Она вздохнула, подняла сапог и показала подошву. На рифлёной резине белел размазанный след, будто она прошлась по чему-то меловому. Шкафы за её спиной повторили движение с точностью манекенов.

Хм… была там же, где тусил Сергунька намедни и тоже измазалась в меле? Интересная инфа, хотя ума не приложу, как она мне пригодится.

— Ещё что-нибудь? — Голос у неё оказался тихий и мелодичный, как у диктора в аэропорту. — Спеть? Назвать девичью фамилию матери? Могу до трусов раздеться и показать шрам от аппендицита. Но он у меня в очень… нестандартном месте, и это будет долго объяснять.

— Достаточно. Заходите.

Я отпер стальную дверь. Она вошла, цокнув набойками по кафелю, посмотрела на разгромленный зал, на гречку, на голову в банке, и ничем не показала, что удивлена. Наверно, видела и хуже. Наверно, сама и убирала.

— Зая, — представилась она, не глядя на меня, и пошла по коридору к Сергуньке. — Не Зайка, не Заечка. Зая.

— Денис. Стажёр.

— Вижу, на бейдже написано. Красивый почерк у того, кто это писал.

— Э-э, слышь, Зая, — послышалось бульканье со стороны прилавка. Толик в банке отчаянно закрутил укроп, пытаясь подать товар лицом. — А Заям нормальные пацаны на маринаде нравятся? Я, если чё, в авторитете был, жил на широкую ногу, пока ноги не списали. Можем в «Полночи» столик на двоих замутить, ты меня на стойку поставишь, я тебе весь вечер тосты говорить буду!

Зая даже не замедлила шаг. Только чупа-чупс во рту громко щёлкнул о зубы.

— Заткнись, — бросила она на ходу, не поворачивая зеркальных очков. — А то я тебя в автоклав определю. Огурцы по-варшавски сделаем.

Толик мгновенно осел на дно и выпустил обиженный пузырь.

— Здравствуйте, искусственная тётя, — раздался тонкий вежливый голос от батареи.

Пуговка сидела на ящике, похлопывая спящего Медведя. Белая костяная пуговица и зеленая школьная качнулись, уставившись Зае прямо в переносицу.

Зая замерла. Сапог с металлической набойкой завис в сантиметре от линолеума. Я увидел, как у неё под розово-зеленым мерчем на секунду окаменели плечи, а щека едва заметно дёрнулась. Она медленно опустила ногу, но к батарее даже не повернулась.

Сделала вид, что не услышала. Только шаг прибавила.

Пуговка вздохнула и снова погладила плюшевый бок. Хлоп, хлоп. Медведь глубоко втянул воздух.

— Не любит здороваться, — тихо констатировала девочка. — Все искуственные тёти гордые.

…Зая остановилась над Сергунькой, склонила голову набок и осмотрела его так, как я осматриваю молочку с утра. Ну типа сроки, целостность упаковки, вздутие.

Проверила пульс на шее, реакцию зрачков и покачала головой.

— Опять шея набок. — Зая перекатила чупа-чупс. — Говорили дебилу, поставь титановый фиксатор. Нет, у него стиль, ему кольчужка на шее вид портит. Ладно, в мясорубку к остальным.

— В какую мясорубку? — не выдержала Лера.

— Фигурально. — Зая обернулась, и в зеркальных очках я увидел два маленьких зала и двух маленьких себя. — Мы не скорая, девочка. Скорая спасает, мы вывозим. Спасать его будут другие, если останется что.

Шкафы прошли мимо меня с мешком. Чёрный, плотный, с ручками по бокам, как у дорожной сумки. Только сумки не бывают такого размера и с такой молнией. Сергуньку взяли под руки, уложили внутрь вместе с дождевиком и очками, и молния пошла вверх с влажным чмокающим звуком, от которого Лера дёрнула плечом.

Из мешка, уже почти закрытого, донеслось двойное хриплое:

— Стажёр… квас… в счёт…

— Обязательно, — сказал я. — С доставкой к вам домой, в мясорубку.

Молния добежала до конца. Мешок унесли к автобусу.

— Менеджер где? — спросила Зая.

— В подсобке. Только он там…

— Я знаю, какой он там. Мне его по телефону описали.

Стаса вынесли через минуту. Мажор, замотанный в пищевую плёнку до подмышек, сиял, как новогодняя витрина. Один из шкафов нёс его за шкирку, вертикально, будто сумку с картошкой, и Стас этому был искренне рад.

— Медведи! — сообщил он мне, проплывая мимо. — Я теперь все про них знаю, Денчик! Я буду богат! За битком будущее! Ту зе мун!

Зая ткнула его пальцем в бок, как тыкают арбуз. Потом приподняла веко, посмотрела в глаз, отпустила.

— Свежий, — заключила она. — Страха ноль. Вообще ноль, ни фона, ни остатков, вычистили под корень. В лабе подкрутим, к понедельнику вернём, если не сгниёт.

— А может сгнить? — спросил я.

— Всё может сгнить, мальчик. Даже ты. Особенно если будешь задавать много вопросов человеку в фартуке.

Стаса понесли к двери. И вот тут у меня включилось то, что Лера называет жадностью, а я называю здоровым отношением к учёту.

— Стоп, — сказал я.

Шкаф остановился. Стас качнулся у него в руке, как маятник.

— Что ещё? — Зая повернулась медленно.

— Он у меня на балансе. — Я похлопал по Терминалу. — Чужой инвентарь на ответственном хранении. Срок сутки. Хотите забрать, подписывайте акт приёма-передачи.

Пауза. Чупа-чупс перекочевал в другой угол.

— Ты серьёзно?

— Совершенно. Иначе на меня недостачу повесят, а у нас тут не камера хранения, но тарифы как на вокзале.

— Продавец. — Она сделала шаг к прилавку, и набойки цокнули очень отчётливо. — Я тридцать лет вывожу тела из точек вроде твоей. Меня ни разу не спросили бумажку. Знаешь, почему «Полночь» до сих пор стоит?

— Я знаю, почему наш Магаз до сих пор стоит. Потому что здесь спрашивают.

Из банки за спиной уважительно булькнуло. Лера у стены не сказала ничего, но я слышал, как она перестала крутить кольцо.

— У меня нет бланков, — сказала Зая.

— У меня есть. — Я оторвал чек, длинный, с сегодняшним «Лейсом с крабом», и перевернул чистой стороной. — Пишите. «Принял две единицы. Одну свежую, одну б/у. Претензий к хранению не имею». Число, подпись.

— Ручку тоже дашь?

— Ручку не дам, она у меня дорогая. У вас свои должны быть.

Зая смотрела на меня секунд пять, и я видел в её очках, как я стою и не двигаюсь. Потом уголок рта у неё дрогнул. Чуть, на миллиметр.

— Хороший, — сказала она куда-то в сторону автобуса, будто там кто-то слушал. — Серёжа был прав. Даже жалко будет.

— Кого?

— Пиши, говоришь. — Она вытащила из кармана фартука маркер. Толстый, без колпачка. Когда провела им по чеку, линия легла тёмно-красная, густая, с запахом железа. — «Принял две единицы. Одна свежая, одна б/у». Число какое?

— Двенадцатое.

— «Претензий не имею». Всё. — Она размашисто подписалась, и подпись эта была похожа на след от когтей. — Довольны, стажёр?

— Оплату за хранение.