Рассвет русского царства. Книга 15 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 36

Окул, десятник, воины… тринадцать голов подряд. Палачи сменяли друг друга. Помост к концу стал красным, и вода из вёдер уже не помогала.

А потом к эшафоту подвели родню.

Их выводили из-за кремлёвских ворот цепочкой, под конвоем, всех разом. Жён, сыновей, братьев, зятьёв, племянников, старых матерей. Человек шестьдесят, в дорожном платье, без украшений, без шуб. Некоторые ещё не понимали, зачем их сюда привели… думали, наверное, что проститься. Одна боярыня, увидев голову мужа на колу, осела прямо на землю, и её подхватили под руки свои же.

Ощера развернул второй пергамент.

— Великий князь и Великая княгиня, — прочёл он, — милосердуя, животы им оставили. Но за вину мужей и отцов их всё имение, вотчины, дворы и людей, отписать на Великого князя. Их же, с детьми и с домочадцами, из боярского и служилого чина изринуть и быть им отныне княжьими холопами. И служить им в казанских землях, под рукой княжеского наместника князя Бледного (который племянник) и мурзы Кара-Булата, покуда князь не помилует.

И вот тогда, после слова «холопы», площадь зашепталась.

Боярские жёны и боярские дети, люди, у которых ещё вчера были терема, кони, серебро и собственные холопы, стояли теперь на площади в дорожном платье и слушали, как их при всём народе отдают в холопство, и отдают не куда-нибудь, а в Казань, к татарам. Для боярина такой приговор был хуже плахи. На ней человек умирает в чести, с именем, и по нему служат панихиду в родовой церкви. А здесь человеку оставляли жизнь и при этой жизни забирали всё, ради чего он жил, вплоть до права зваться по отчеству.

Я смотрел на них и видел, как НАКАЗАНИЕ доходит до каждого. Молодой парень, скорее всего сын Басенка, которому на вид было лет шестнадцать, вдруг рванулся из цепи и закричал что-то в сторону помоста. Я не разобрал слов, потому что конвойные сбили его с ног раньше, чем он договорил, и подняли уже связанным по локтям. Старуха, мать Шестуна, которую вели под руки две служанки, стояла и смотрела на Марию с лютой ненавистью. Молодая женщина, жена кого-то из воинов Окула, выла в голос, обхватив ребёнка обеими руками.

А народ пришёл в волнение. Жалость к бабам с детьми. Страх, потому что каждый на площади понимал, что если так можно поступить с думными родами, то с посадским человеком можно и подавно. И ещё одно чувство, которого я, к своему стыду, не ждал и распознал только по тому, как менялся тон этого гула. Удовлетворение. Простой посадский люд смотрел, как боярских жён отправляют в холопы, и где-то на самом дне этого гула сидело тихое «а вот и до вас дошло», которое никто не произносил вслух и которое от этого было только слышнее. Я их не осуждал и не собирался, потому что двести лет эти роды жили с этого самого люда, брали с него, судили его и пороли, и люд всё это помнил не хуже, чем помнил сегодняшний приговор.

Их увели той же цепочкой, через те же ворота, и обоз до Казани к тому времени уже стоял готовый за Москвой-рекой. Двадцать телег, полсотни конвойных из великокняжеской дружины, и старшим над обозом я поставил одного из десятников Богдана, потому что своим людям верил больше, чем кремлёвским. Кара-Булату ушло письмо с гонцом ещё три дня назад, с описанием, кто едет и за что, и с просьбой держать их при деле, но не при оружии, и я не сомневался, что мурза поймёт, потому что сам когда-то сдавал нам город и знает, каково это — стоять перед победителем. И какие мысли и чувства зарождаются в человеке.

Я вернулся домой ближе к вечеру, и долго сидел в бане один.

Как бы я ни хотел после всего вернуться в Александрийск… к домне, к лесопилке, к стеклу, к детям… через пять дней должно было состояться заседание Боярской думы. И уехать я не мог.

Пять дней. За эти пять дней мне надо было переговорить с Холмским и с Бельским, посчитать с Ощерой, написать Богдану в Александрийск, чтобы начинал готовить курмышских. И ещё… ещё за эти пять дней Некрас должен был уйти на Яик.

Дальше оставалось ждать.

* * *

Большая тронная палата в день заседания Думы выглядела иначе, чем в обычные дни.

Лавки вдоль стен были застелены сукном: правая сторона алым, левая зелёным, и на этих лавках, по чину, по роду, по возрасту, по тому, чей прадед кому служил, рассаживались бояре. Ближе к трону старшие роды, дальше — те, чьи деды при Василии Васильевиче ещё только выслуживались. Одним словом, всё в духе местничества.

Моё место было первым на правой лавке. У самого трона, по правую руку. Рядом со мной Холмский, дальше Бельский, Ощера; по левую сторону от трона сидели те, кто помоложе и погорячее, и среди них Алексей, который нарочно сел так, чтобы видеть всю палату.

Шум стоял, как на торгу. Бояре переговаривались, кто-то смеялся, кто-то спорил через лавку… и всё это разом стихло, когда дьяк у дверей ударил посохом в пол.

После чего вошёл Иван.

В кафтане, расшитом по вороту жемчугом, в шапке, которую надевал только на Думу. За ним Мария Борисовна, в чёрном, как все эти дни, но с золотым поясом. Траур трауром, а регентша не может выйти к боярам, как вдова на паперти. За ними Варлаам с крестом, и двое служек с кадилом и чашей.

Все бояре, включая меня, поднялись.

Иван прошёл к трону, сел. Не сразу… постоял, оглядел палату, и только потом сел, положив руки на подлокотники так, как сидел его отец. Мария села рядом, на резное кресло пониже трона.

А Варлаам вышел на середину. Освятить Думу. Это была старая московская привычка, от которой при Иване Васильевиче начали отходить, а при Марии вернули. Митрополит поднял крест, и палата опустилась: кто на колени, кто ограничился поклоном головы. Служка подал чашу. Варлаам окунул кропило, повёл рукой, и капли святой воды прошли по рядам.

Крестились по-разному, и поэтому одному можно было разобрать палату лучше, чем по местнической росписи. Старики крестились широко, останавливая руку на плече. Молодые торопились, чиркая пальцами от лба к поясу. Кто-то подставил лицо под кропило, как подставляют его под дождь после жары. Меня тоже задело, холодные капли легли на лоб и бровь, и я перекрестился вместе со всеми.

— Царю Небесный, Утешителю, Душе истины… — Варлаам говорил негромко, но в тишине палаты было слышно каждое слово. — … прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны…

Потом было благословение, потом он повернулся к Ивану и поклонился ему. Варлаам прошёл на своё место справа от трона.

Пока рассаживались, Алексей с левой лавки поймал мой взгляд и чуть заметно подмигнул.

Начинать полагалось мне. Я поднялся, придерживая рукой пергамент, который даже не собирался разворачивать, потому что помнил всё наизусть.

— Великий князь. Великая княгиня. Владыко. Бояре.

Палата смотрела на меня, и в этих взглядах не было ничего одинакового. Одни глядели с открытым любопытством, ожидая, чем я их удивлю на этот раз. Другие со злостью, которую даже не пытались прятать, и таких, если считать по лавкам, набиралось около трети. Мне это было безразлично, я пришёл сюда говорить о деле, а не собирать любовь думных родов.

— Я собрал вас, чтобы объявить сбор ратей к зиме, против Большой Орды.

По палате прошёл шорох, но никто не сказал ни слова. Лишь лица стали хмурыми и крайне серьёзными.

— Я знаю, что вы скажете. Только что Казань, а перед нею Новгород и Сурская дуга, и многие оттуда не вернулись домой. Люди устали, казна пуста, хлеб ещё не убран… и всё это правда. Но лучшего часа не будет. Ни через год, ни через пять. Я объясню сейчас вам всё по порядку.

Я поднял руку и разогнул один палец.

— Литва. Казимир воевал этим летом с Ордой и с Крымом за Днепр. Собрал войско, чтобы отбить нападение… и не успел, потому что Менгли-Гирей сам отдал Чернигов и ушёл. Тем не менее Казимир понёс большие потери и ему нужно несколько лет, чтобы зализать раны. На нас он не пойдёт, да ему, по сути, и нечем.

Я выдержал паузу и загнул второй палец.

— Ливония. Там свергли ландмейстера, посадили нового. После чего шведы предъявили Ордену ультиматум и к зиме там ждут войны. Да и вся Европа за Ливонией смотрит сейчас на юг, а не на восток. Несмотря на надвигающийся конфликт, нельзя исключать войны со шведами. И думаю, все здесь понимают причину. — Я посмотрел на всех. — Ивангород. Шведов больше всего не устраивает наше усиление на Варяжском (Балтийском) море. Поэтому ратей из Великого Новгорода я собирать не буду. Пусть новгородцы стерегут своё, а Пронский стережёт их… — раздались несколько согласных с моими выводами шепотков, но быстро прекратились. Я же продолжал доклад. — Император Германии Альбрехт, хоть и взял контроль над всеми немецкими княжествами, но ещё не укрепился. Так ещё они понесли немалые потери на Дунае, когда нанесли поражение Мехмеду второму. Ему сейчас тоже не до нас.