Рассвет русского царства. Книга 16 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 29

— Менгли-Гирей слишком быстро убрался из Литовского княжества. Казимиру больше незачем поддерживать меня. Тем более, что деньги ему теперь нужны для восстановления городов. Так ещё и османы стали посматривать на Кафу.

— Так тебе перестали слать деньги? — спросил я, хотя ответ уже и так знал.

— Да. По осени, когда приходил твой человек, понемногу, но помощь с Литвы шла, потом прекратилась.

— Ясно, — сказал я и, сделав непродолжительную паузу, продолжил. — Так вот, мои слова в силе. Дальнейшее зависит только от тебя. После того, как мы разбиваем твоих братьев и захватываем Сарай, ты подчиняешь Орду, мы садим тебя наместником. Ты присягаешь Великому князю, а дальше действуем по тому порядку, что мы обговорили. Анастасия станет твоей женой, когда войдёт в возраст и когда ты сможешь дать ей защиту в Сарае, не раньше.

Он медленно кивнул, произнёс.

— Хорошо.

Мы немного помолчали.

— Где тебя поставили? — спросил я.

— На левое крыло. Муртаза в середине. Он старший, ему середина. Шейх справа, у реки, ему там удобнее, у него больше конных лучников, и по льду ему легче разогнаться. Мне левое. У оврагов. Муртаза сказал, что там мне безопаснее. — Хасан усмехнулся. — Он думает, что я побегу. Что как только начнётся сражение, я уведу своих в степь. Поэтому он поставил меня так, чтобы если я побегу, это не сломало строй. Муртаза умный. Только не в ту сторону думает.

Я прикинул.

— Слушай, — сказал я. — На днях я ударю. Не завтра. Послезавтра, может, на день позже, но скоро. Основной удар пойдёт по центру и по их правому крылу, по Шейху, вдоль реки. Туда я поставлю большую часть пушек, туда пойдут гуляй-города, и вся моя конница. На вашем, левом краю, гуляй-города тоже будут стрелять. — Надо было видеть его выражение лица в тот момент, но, когда я продолжил, Хасан успокоился. — Но стрелять либо холостыми, либо поверх голов. Ты сам объяснишь им это, как хочешь. Скажешь, что урус слаб на этом крыле, что Аллах отвёл. Что угодно.

Хасан кивал.

— А когда начнётся резня, — продолжил я, — когда Муртаза и Шейх увязнут в центре, когда они пошлют всё, что у них есть, вот тогда ты ударишь им в спину. Но не раньше. Если ударишь раньше, они успеют повернуться, и тогда тебя сомнут, а мне придётся спасать тебя вместо того, чтобы добивать их. — Я снова сделал паузу и прищурился. — Если не ударишь, я справлюсь и без тебя, и тогда ты мне будешь не нужен. И наши договоренности будут разорваны. Понял?

— Да, — ответил Хасан.

Немного подумав, он спросил.

— Как твои воины будут знать, кто есть кто? — спросил он. — В резне все на одно лицо. Твои увидят конных с саблями, идущих на них со спины Муртазы, и начнут стрелять.

Я об этом думал ещё в Александрийске.

— Белая тряпица, — сказал я. — На левой руке, выше локтя. Полоса шириной в ладонь, чтобы видно было и с седла, и издалека. У степняка на морозе руки и так обмотаны, никто не спросит. Обмотай каждого. И коней тоже. На лоб, под чёлку, чтобы с земли видно было, когда всадник наклонится.

— И этого хватит?

— Нет. Ещё бунчук. Когда ударишь, опусти бунчук. Совсем, до земли. Мои сотники будут знать, что конница с белым на левой руке, идущая без бунчука в спину Муртазе, наша. Я скажу им это в утро боя, не раньше, чтобы никто не проболтался за день. А у тебя пусть кричат по-русски. Одно слово, любое. «Москва». Пусть орут его во всё горло, пока рубят. Мои услышат.

Хасан помолчал.

— Москва, — повторил он. — Хорошо. Будут орать.

— И держи своих подальше от моих гуляй-городов. Кто полезет к гуляй-городам, того встретят картечью, и белая тряпица его не спасёт, потому что пушкарь в дыму тряпицы не разглядит.

— Понял.

Он посмотрел на низину.

— Теперь скажи мне ещё, — произнёс он, не поворачиваясь. — То, что ты говорил днём. Про крест. Про мечети. Про детей. Ты был серьёзен?

Я ждал этого вопроса.

— Нет, — ответил я. — Я сказал это специально.

Он повернулся, ожидая продолжения.

— Я специально упомянул крещение. При них, при всех, при их людях, которые это слышали и разнесут по стану ещё до утра. Теперь каждый ордынец знает, что урус требует креста. Что он хочет снести мечети и увезти детей. И каждый ордынец будет драться. Мне это и нужно. Мне нужен бой, а не сдача.

— А потом?

— А потом ты станешь жертвой.

Он молчал, не понимая, что это значит, и я объяснил.

— После победы, когда Муртаза и Шейх погибнут, а ты останешься, ты придёшь ко мне. При всех. Встанешь на колени и скажешь, мол, «я, Хасан, сын Ахмата, беру на себя крест. Один… за всех. Пусть урус крестит меня, а степи оставит её веру, её мечети и её детей». Я отвечу, хорошо. После чего ты крестишься. Один. Прилюдно. А всем остальным веру я сохраню, как и мечети. И тогда степь будет видеть в тебе человека, который взял на себя грех ради остальных. Ты станешь для них героем.

Хасан смотрел на меня долго.

Потом усмехнулся, и усмешка эта была широкой, во весь рот, и в ней не было ни злости, ни притворства.

— Хитрая ты лиса, боярин, — сказал он. И, помолчав, добавил уже без усмешки, с чем-то похожим на уважение. — Отец называл тебя волком. Но он ошибался. Волк рвёт, что видит. А ты сначала копаешь нору, потом ждёшь, пока в неё влезут, и только потом рвёшь.

Он протянул руку, и я пожал её.

— Мы выступим не раньше, чем через два дня, — сказал я.

— Хорошо, — сказал он, повернулся и пошёл к своим. Четыре тени поднялись из снега ему навстречу, и все пятеро пошли на юг по гребню, туда, где догорали костры, и через минуту я уже не отличал их от темноты.

Ратмир подошёл ко мне.

— Всё?

— Всё.

— Верить ему можно?

Я посмотрел ему вслед.

— Узнаем через два дня, — сказал я, и усмехнувшись добавил. — Пошли, а то ужас, как холодно.

Мы спустились с гребня к полусотне, подняли коней и пошли обратно по льду, в тени откоса, также след в след.

Ива ещё не спала.

— Ты где был? — спросила она.

— Добывал нам победу, — ответил я и лёг спать.

Глава 11

Ночью я собрал всех в своём шатре.

Шуйский, Холмский-младший, Долматов, Оболенский, рязанский князь Василий Иванович, Ярослав, Кара-Булат и другие воеводы.

Говорил я недолго, основной план сражения был всем известен и не раз разобран по деталям.

Пора было рассказать про Хасана. Сказал про белую тряпицу на левой руке и про бунчук, который опустится до земли. Про крик «Москва». Сказал, что гуляй-города на левом крыле будут бить холостыми, и чтобы никто из бояр не удивлялся, когда услышит выстрел и не увидит, как падают враги.

В шатре стояла тишина.

— Так вот зачем ты их озлобил, — усмехнувшись сказал Шуйский.

Холмский-младший молчал. Потом сказал.

— Я понял ещё на льду, что ты не хотел их сдачи. Только не понял, зачем. Теперь понял.

— Одно не пойму, — сказал Долматов. — А если он не ударит? Если это его хитрость, а не твоя? Стоит он на своём крыле, со своими семью тысячами, и ждёт, пока мы увязнем. А потом ударит, только не братьям в спину, а нам во фланг. Что тогда?

— Поэтому я и поставил на левый фланг княжича Бледного, — ответил я. — Его опыта хватит, чтобы быстро предпринять меры по разгрому Хасана.

Все посмотрели на Ярослава.

— Ярослав встанет на левом крыле против Хасана. С нижегородцами и с тысячей резерва. Он не пойдёт вперёд, когда по центру развернётся сражение. Он будет стоять и ждать. Если Хасан ударит по братьям, Ярослав пропустит его и ударит следом, и тогда Муртазу зажмут с двух сторон. Если Хасан ударит по нам, Ярослав примет удар. Пять тысяч конных на льду, лицом к лицу, это не так мало, как кажется. А гуляй-города на том крыле заряжены картечью, как и все прочие. Холостыми они бьют, пока мы верим, что Хасан за нас.

Солнце ещё не взошло, а войско уже стояло.