Рассвет русского царства. Книга 16 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 31

— ЩИТЫ! ЩИТЫ ВВЕРХ! НЕ СТОЯТЬ! НЕ СТОЯТЬ, МАТЬ ВАШУ! ВПЕРЁД! КТО ВСТАЛ, ТОТ ПОКОЙНИК!

И пехота шла. Согнувшись под щитами, как под крышей, шла вслед за деревянными стенами, и оставляла за собой на льду тех, кто не дошёл.

Потом ордынские стрелы били в щиты гуляй-городов, и щиты обрастали ими, как щетиной.

На ста пятидесяти саженях второй ряд пушек тронулся.

Тридцать две двойки взяли постромки, и второй ряд поехал вперёд, мимо первого, сквозь дым. Он встал в ста саженях перед ним, и снова клинья, снова планки, снова фитили. И теперь било шестьдесят четыре ствола. Грохот удвоился.

Но даже тогда ордынцы держали.

Я смотрел и не понимал, откуда у людей столько храбрости. Первые ряды на бугре превратились в кашу из снега, тел и конины, и по этой каше ряды всё равно стояли, и всё равно стреляли из луков. Ядра рвали в них дыры, и дыры затягивались. Я видел, как один ордынец, буквально на несколько саженей остался один… и при этом продолжал стрелять.

Потом с бугра ударили тюфяки.

Все десять разом. Десять клубов серого дыма выросли на краю бугра, а звук дошёл только через секунду, совсем не такой, как у «Рысей». Тюфяки били камнем. Круглые, кое-как тёсаные каменные ядра летели недалеко и криво.

Но одно долетело.

Оно ударило в четвёртый гуляй-город. Ударило в стык двух щитов, на высоте пояса, и стык лопнул. Щит разошёлся. Доски внутри разлетелись щепой, и она пошла внутрь, туда, где сидели арбалетчики.

Он остановился, с проломленным боком, и из пролома пошёл дым.

Сотня пехоты, шедшая за ним, добежала за секунды. Сотник орал, чтобы не лезли все разом, и вскоре через задний проход начали вытаскивать раненых. Вытащили арбалетчика с щепой в животе, и он кричал так, что было слышно сквозь пушки. Вытащили пушкаря без лица… возницу с перебитой ногой. Потом настала очередь мертвых, их сложили на лёд отдельно. Возница рубил постромки упавшего коня, чтобы освободить остальных.

— Живых назад! — орал сотник. — К саням, к лекарским! Бегом!

Гуляй город был разбит, и я приказал сместить гуляй города с левого фланга. И вскоре пустое пространство было заполнено.

Тем временем пушки не переставали бить.

Первый ряд, второй ряд, шестьдесят четыре ствола, и дым уже стоял над всей рекой. Ядра шли и шли.

На ста саженях гуляй-города встали и внутри пушкари поднесли фитили к «Рысям», заряженным картечью.

Девять выстрелов слились в один.

Картечь со ста саженей — это просека шириной в десять шагов. Она вошла в передние ряды ордынцев, и там, где она вошла… это был кошмар. Осталась просека. Люди и кони легли вповалку, и те, кто стоял за ними, ещё немного и содрогнулись бы.

И тогда Муртаза перестал ждать. Барабан в глубине строя зазвучал иначе, и над бугром поднялся тысячеголосый крик — первые ряды ордынской конницы двинулись вниз по склону.

Они пошли лавой. Так, как ходили двести лет — волной, и волна катилась по склону вниз, на лёд, набирала ход и на льду разворачивалась в ширину, от реки до оврагов, и шла на гуляй-города.

Это была тяжёлая конница. Куяки, кольчуги, шлемы с бармицами, копья. Муртаза бросил вперёд лучшее, что у него было, потому что понял: стоять на бугре больше нельзя.

Все пушки тут же ударили по лаве. Даже те, что я придерживал в резерве третьей линии.

Кони спотыкались о коней, и на льду это было хуже, чем на земле, потому что упавший конь на льду скользит и сбивает ещё двоих.

Лава накатывалась и остановиться уже не могла. Задние напирали на передних, и передние шли вперёд, потому что назад было нельзя.

— Арбалеты! — орал Ратмир из среднего города. — Сто шагов! Ждать!

Лава прошла сто саженей из бойниц ударили арбалеты. Почти двести болтов с девяти городов, в упор, в грудь коням и в лица людей. И ещё раз, через десять счётов, потому что курмышские арбалетчики взводили рычагом, а не воротом.

А потом полетели гранаты.

Их метали из пращи. Граната в ремне, фитиль подожжён от общего, раскрутка над головой, три оборота, бросок. Чугунный шар летел саженей на тридцать, падал в лаву и через два счёта рвался. Он рвался среди коней, и те вставали на дыбы, валились, изрешеченные осколками, которые летели во все стороны. Гранаты падали одна за другой.

И всё равно лава дошла.

Первые ордынцы врезались в гуляй-города на полном скаку. Кони били грудью в щиты, и щиты держали, а кони ломали шеи. Всадники влетали в копейщиков и падали сверху, и на них, сверху, лезли следующие.

Другие ордынцы лезли на гуляй-города.

— БАХ-БАХ-БАХ-БАХ… — снова прогремели рыси. Но это не сломило дух врагов.

Ордынцы бросали коней у щитов, вставали в седле и прыгали на верх стены, цепляясь за край, подтягивались и лезли, и их били из бойниц… они падали, и на их место лезли другие. Один, в чёрном куяке, с саблей в зубах, добрался до верха и перекинул ногу внутрь. Он сидел на стене верхом, и оттуда, снизу, ему в живот выстрелили из пистоля, в упор — он согнулся и повис на стене, как тряпка.

— Картечь! — кричали десятники. — Заряжай картечь! Быстрее, сукины дети!

И «Рыси» в гуляй-городах били снова почти в упор.

Лёд под гуляй-городами стал красным.

Ордынцы, прорывались между ними, и там напарывались на пехоту Долматова. Копья в первом ряду. Как итог кони ордынцев умирали на копьях, их всадники валились под ноги пехоте, и та добивала их. Долматов сидел на коне посреди своих и орал.

— Держи! Держи, копья! Не пятиться!

— Второй ряд! Второй ряд, вперёд!

Залп арбалетов и лучников. Следом летят гранаты.

— ПАХ-ПАХ-ПАХ-ПАХ! — поле боя окуталось дымками взрывов.

Крики. Ржание. Хруст костей. Лёд трещал под тяжестью тысяч, и трещины шли по нему, а в них стояла красная вода.

И всё это время били пушки.

— БАХ-БАХ-БАХ-БАХ…

Первый ряд, второй ряд, третий. Они били не по бугру, а по льду, по тем, кто ещё пёр. Каждая волна, сходившая со склона, попадала под ядра раньше, чем добиралась до городов.

На правом крыле, у реки, Шейх-Ахмед повел свои тумены иначе. Хотя, честно, я хотел бы, чтобы он тоже увяз в центральной мясорубке. Там складывалось всё как нельзя лучше. Тем более, что полки Шуйского ещё не окропили вражеской кровью свои сабли.

Конные лучники Шейх-Ахмеда не ломанулись на подмогу. Они вышли на лёд у самой воды, и пошли по кругу, как ходили степняки всегда: подскакать, выпустить стрелу, уйти, и так снова и снова. Они кружили перед правым флангом, перед казанцами и московскими, и стрелы летели густо.

Прозвучал рог, и флажками был передан приказ, после чего Кара-Булат повёл своих.

Три тысячи казанцев вышли навстречу шейховым лучникам, и на льду, у самой воды, началось своё сражение, степное. Круг против круга. Стрела против стрелы. Казанцы стреляли с седла на скаку так же, как ордынцы.

Тогда я отдал ещё один приказ, и для привлечения внимания зазвучал горн. А следом сигнальщик передал приказ передовому полку Холмского.

Две с половиной тысячи лёгкой конницы сорвались с места у реки и пошли вдоль воды, мимо казанцев, мимо шейховых лучников, во фланг лаве, которая билась у гуляй-городов. Молодой Семён Холмский шёл впереди, в отцовском шлеме, и его было видно всем.

Они врезались во фланг и войско, которое смотрело на города, не успело повернуться.

Конная сшибка на льду не похожа на сшибку на земле. На земле конь упирается. На льду он скользит, и всадник это знает, потому бьёт не в грудь, а сбоку, по касательной, и уходит, и снова заходит. Холмские шли по касательной. Вдоль лавы, срезая её край, и кони ордынцев, повёрнутые боком, валились и увлекали за собой всадников.

— Не стой! — орал кто-то из холмских сотников. — Не стой, уходи, заходи! Кто встал, тот сдох!

И они не стояли.

А за Холмским пошёл Шуйский.

Восемь тысяч тяжёлых московских, строем, в три линии, и это уже был удар. Они пошли туда, где Холмский вскрыл вражеский строй, и вошли внутрь клином. Раздался чудовищный грохот сминаемой стали.