Рассвет русского царства. Книга 16 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 33

— Понял.

— Третье. Наших мёртвых собирать отдельно, у откоса, ближе к лагерю. Каждого переписать. Имя, откуда родом, чей полк, какого десятка. Сотники своих знают, пусть ходят и смотрят в лица. Не знаете чей, спрашивайте у соседних. Но чтоб безымянных не было.

Я подумал и добавил.

— Как под Сурой сделаем, увековечим подвиг русского войска. Каждое имя будет высечено на камне.

По рядам прошло движение. Про памятник на Суре знали все, и то, что их павшие тоже лягут в камень, было для них важно.

— Четвёртое. Коней живых ловить. Ордынские кони теперь наши, и пусть каждый десяток отгонит своих к коновязям и сдаст по счёту. Битых не бросать. Тех, кто ещё дышит и не встанет, добивать сразу, нечего им мучиться. Туши разделывать, мясо к кухням. Шкуры отдельно. Мне тридцать тысяч человек кормить, а до Сарая не близко.

Сотник кивнул, но это было ещё не всё.

— Пятое. Стрелы. Болты собирать все, какие целые. Наши, ордынские, без разницы. Обозные сани поставить у городов, складывать в них. И щиты ободрать от стрел, пока не обмёрзли.

Я обернулся к четвёртому гуляй-городу, вернее к тому, что от него осталось.

— Обломки на дрова. К кухням и к лекарским саням. Там всю ночь будут кипятить воду, а дров в степи не растёт.

Сотник повторил всё за мной. Не слово в слово, но ничего не упустил.

— Работайте, — сказал я.

И вскоре пять тысяч пришли в движение.

Они разошлись по полю без суеты. Одни пошли к раненым, другие к мёртвым, третьи погнали коней.

Конница Хасана стояла в отдалении.

У них тоже были потери. Стояли они плотно, у самых оврагов, на месте, откуда пошли в удар, и не двигались. Ждали. Бунчук чёрный с зелёным был поднят снова, и белые тряпицы на левых руках были видны даже отсюда.

Хасан не ехал ко мне сам и не подпускал своих к нашим. Ждал, когда его позовут.

— Ратмир, — сказал я, когда сотник снова подошёл. — Пошли троих к Хасану. Скажи, воевода ждёт.

Вскоре я увидел, как трое курмышских доехали до его строя, как остановились в десяти шагах. Потом от строя отделился Хасан с двумя всадниками и поехал к нам.

Он остановился передо мной в пяти шагах. Слез с коня и поклонился.

Не в пояс, как холоп, но низко. Тем самым он признавал и показывал остальным, кто здесь старший.

Я подождал, пока он выпрямится.

— Ты выполнил уговор, — сказал я, — я выполню свой.

Он кивнул. Потом отвернулся и сплюнул на лёд.

— Муртаза и Шейх-Ахмед ушли.

— Я послал за ними княжича Бледного, — ответил я. — Уверен, он их привезёт.

Хасан молчал.

Я наклонился в седле, так, чтобы слышал только он.

— И лучше мёртвыми.

Он поднял на меня глаза. Потом снова кивнул, на этот раз медленнее, и по кивку я понял, что он и сам думал о том же.

— Твоих раненых подберут, — сказал я уже громко. — Отвези людей к оврагам, поставь стан. К вечеру пришлю мяса. Завтра будем говорить.

— Завтра, — повторил он, сел на коня и поехал к своим.

Я поехал обратно, к середине поля, по дороге осматривая, что творится вокруг.

Битых лошадей стаскивали с поля волоком. Волокли к кухням, где на льду уже стояли ряды туш, и обозные мужики разделывали их. Вспарывали брюхо, и из брюха валил пар, вываливались кишки. Снимали шкуру. Рубили на куски топорами, и сани уходили к котлам, где уже кипела вода.

Кровь на льду замерзала быстро. Мужики топтались по ней, и подошвы у них были красные, но никто… словно это была мелочь, не обращал внимания.

Я ехал дальше и слушал.

Кричали ордынцы.

Раненые, брошенные на льду, те, до кого ещё не дошли нижегородцы. Кричали по-своему, я понимал не все слова, но понимать было и не нужно. Так кричит человек от страха и понимающий свою неминуемую участь. Так кричит тот, кто просит воды, а потом перестаёт. Один сидел, прислонившись спиной к мёртвому коню, держал двумя руками собственный живот и кричал в небо…

Наши тоже кричали.

Молодой парень в тверском кафтане лежал на боку, поджав колени, и звал мать.

— Мама. Мама, я тут. Мамочка.

К нему уже бежали двое нижегородцев со щитом.

Я не остановился. Я знал, что увижу, если остановлюсь, и знал, что помочь ему не смогу, а у лекарских саней меня ждали те, кому помочь ещё было можно. Поэтому я не остановился. Но когда мы отъехали шагов на тридцать, парень замолчал, и я понял, что к матери он уже ушёл.

Ива за моей спиной шумно втянула воздух. Обида у неё, похоже, прошла.

— Ты хотела быть там, — сказал я, не оборачиваясь.

— Вечно ты не сможешь меня оберегать.

— Нет, конечно, — ответил я. — Выйдешь замуж, и эта ноша будет на плечах твоего мужа.

Она фыркнула и ничего не сказала.

К лекарским шатрам я подъехал к полудню.

Фёдор поставил их у самого откоса, где яр закрывал от ветра, и все шатры были из непромокаемого полотна Олены. Внутри стояли буржуйки, трубы дымили поэтому было тепло. Раненых сносили сюда со всего поля. Их клали на снег в ряд, перед входом, и Инна ходила вдоль ряда и смотрела.

Смотрела недолго. Одного взгляда ей хватало, чтобы сказать: этого внутрь, этого к дальнему костру, этого не трогать. У дальнего костра лежали те, кому она могла дать только тёплое питьё и конопляный взвар. Тех, кого велено не трогать, накрывали попоной с головой.

— Много? — спросил я, спешившись.

— Сотни, — ответила она. — Считать некогда.

— Где я нужнее?

Она ткнула пальцем в дальний угол.

— Там у некоторых стрелы в животе.

Я кивнул. Двое дружинников, постоянно следовавших за мной, помогли мне снять доспехи, после чего я сам снял кафтан и направился оказывать помощь.

Работал я до темноты.

Мне поставили в подручные двоих учеников Фёдора. Молодые совсем и первый час у них дрожали руки. Ко второму перестали. Человек привыкает быстро, когда деваться некуда. Да и я не давал им уходить в себя, постоянно нагружая их работой, не только физической, но и умственной.

Резал я сам, но каждое движение показывал и объяснял.

Стрела в бедре, глубоко, наконечник сидит в мышце, древко обломано. Ученик тянется выдернуть. Я перехватываю его руку и говорю, что так делать нельзя. Наконечник ордынский, с зазубринами, если тянуть назад, он вывернет мясо и порвёт жилу, которая пока, вроде, цела. Прощупываем, где стоит остриё. И показал, где делать надрез.

— Выводим наконечник вперёд, по ходу, туда, куда он и летел. Смори, видишь куда кровь? Обрати внимание: она тёмная, значит жила целая. — Он кивнул. — Промываем солевой водой, кладём холст, вяжем. Не туго. Если пальцы на ноге посинеют, значит, перевязал как дурак.

Ученик кивал и повторял за мной губами.

Сабельный удар через лицо, от брови до челюсти, щека висит. Мужик сидит и смотрит на меня одним глазом, второй залит. Я говорю ученику, чтоб он сначала промыл глаз, потому как он явно важнее щеки. Глаз, слава Богу, оказался целым. Потом он перешёл к щеке. Шить я доверил одному из помощников. Скажу честно, шил он криво. Но я не вмешивался, только один раз сказал, чтобы подтянул.

Следующий был придавлен конём. Грудь всмятку, рёбра ходят под кожей… дышал часто и мелко. Здесь я объяснял ученикам тихо, потому что раненый всё слышал. Объяснил, где ломаются рёбра, и почему нельзя туго перевязывать грудь, и что если рёбра вошли внутрь и порвали лёгкое мы это узнаем по пене на губах. Пены не было. Я велел посадить его повыше и не давать лежать на спине. Больше ничего сделать было нельзя.

Живот. Стрела вошла под рёбра слева и вышла со спины. Молодой. Курмышский, из Ратмировой сотни, я знал его в лицо. Он смотрел на меня и молча ждал, что я скажу. Я осмотрел рану спереди, рану сзади и живот, который уже был твёрдый. Потом велел ученикам напоить его взваром. Сколько попросит. Один из учеников открыл рот спросить, а не оперировать ли, и я посмотрел на него так, что он закрыл рот. Потом, когда мы отошли, я объяснил ему, почему. Кишки пробиты, содержимое уже в брюхе, и даже если я его разрежу и зашью каждую дыру, воспаление брюшины убьёт его через три дня, и умирать он будет хуже, чем сейчас. Будь у меня больше времени я бы поборолся за него. Но в данном случае я потрачу на него пол дня, и не факт, что у меня получится. Для такой операции нужны стерильные условия, которых тут просто не было. Также я понимал, что за эти полдня я смогу спасти больше жизней.