Рассвет русского царства. Книга 16 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 35

— Знаю.

— Что бы ты с ним сделал? С Муртазой.

Хасан поставил чашу.

— Зарезал бы, — ответил он. — Ночью. Чтобы утром нашли.

— Так делают в Сарае?

— Так делают везде.

Я покачал головой.

— Возможно, ты прав, но это не наш путь. Мне, да и тебе самому нужно, чтобы про тебя пели. Чтобы в глазах своего народа ты был героем. — Он нахмурился, я же сделал небольшую паузу и перешёл к теме, из-за которой его сюда пригласил. — Скажи мне другое. Если ты выйдешь против него один на один, с саблей, при всём войске. При моих, при твоих, при пленных. Как ты оцениваешь свои шансы?

Он долго смотрел на меня. Потом усмехнулся углом рта.

— Легко разобью.

— Не хвались. Я спрашиваю всерьёз.

— И я всерьёз. Муртаза старше меня на шесть лет и на два пуда тяжелее. Он хорошо рубит с коня, но в пешем бою он медленный. И вообще сабельный бой никогда не был его сильной стороной. Шейх-Ахмед… вот с ним бы я подумал, прежде чем скрещивать клинки. С Сайидом, павшим на Суре от твоей руки, я бы вообще сражаться не стал. Он был лучшим воином отца, и поверь, это не пустые слова.

Я кивнул, сказал.

— Тогда готовься. Сегодня до полудня состоится бой между вами.

Хасан кивнул и вышел. У самого выхода задержался.

— Ты хочешь, чтобы я убил брата на глазах у степи.

— Я хочу, чтобы степь увидела, кто из вас двоих лучший воин и кто достоин править, — ответил я. — И ты сам прекрасно понимаешь, что пока он жив, твоя власть неоднозначна.

Он ушёл.

Ива подняла голову.

— Ты его не пожалеешь.

— Кого?

— Муртазу.

Я немного подумал.

— Нет. Так будет лучше всего для Руси.

Она ничего не сказала и снова стала чистить лук.

К полудню подготовили круг.

Место выбрали на льду, между лагерем и яром, на утоптанном снегу. Курмышские вытоптали площадку шагов тридцать в поперечнике и обозначили её по краю копьями, воткнутыми в снег. Вокруг встали полки. Не все, всё войско на одном льду не уместилось бы, но от каждого полка стояли несколько сотен, чтобы потом разнесли весть о поединке среди остальных. За спинами русских, под откосом, держали пленных. Четыре тысячи ордынцев, разоружённых, в оцеплении нижегородцев. Им тоже было велено смотреть. А напротив них, через круг, стояли люди Хасана. С белыми тряпицами на левых руках.

Муртазу вывели из клети.

Связанные за спиной руки развязали. Он стоял между двумя курмышскими и растирал кисти, глядя на Хасана через круг. Одет он был в то, в чём его взяли. Куяк, штаны, сапоги, пояс без ножа. Шапку ему не дали.

Я вышел на середину.

Рядом со мной встал Кара-Булат, Ярослав встал по другую руку.

— Вчера на этом льду сошлись два войска. Одно пришло из Москвы. Другое собрали сыновья хана Ахмата. Вы знаете, чем кончилось.

Кара-Булат перевёл. Под откосом молчали.

— Я не буду говорить о том, кто победил. Это вы видите сами. Я буду говорить о том — почему.

Я показал рукой на Хасана.

— Сын Ахмата, Хасан, четыре года провёл у меня в плену. За эти четыре года он видел то, чего вы не видели. Он видел русские пушки в московском Кремле. Не одну, не десять, а больше сотни. — Дальше я начал слегка привирать. — Он видел, как льют новые. Он видел, как в моих школах учат детей, и как в моих кузнях делают железо, чего нет в Сарае. Он видел, что Москва идёт вверх, а Орда катится по холму вниз, и понял, что тот, кто поведёт Орду против Москвы, поведёт её в могилу.

Ратмир переводил, и я слышал, как под откосом стало тише.

— А его братья этого не видели. Муртаза и Шейх-Ахмед сидели в Сарае и в Укеке, делили между собой то, что осталось от отца, чеканили монету друг против друга, и когда у них кончились деньги, повели вас на Литву за полоном, потому что иначе не знали, чем вас кормить. Потом они узнали, что Москва идёт. И что они сделали? Они собрали всех, кого могли, и поставили на этом бугре против пушек, которых сами никогда не видели. Они не знали, что такое картечь на ста саженях. Хасан знал.

Кара-Булат договорил и посмотрел на меня. Тогда я продолжил.

— Хасан мог уйти. Он мог остаться за Волгой, у Яика, со своими людьми и с деньгами Казимира, и ждать, пока мы перебьём братьев, а потом прийти на пустое место. Так поступил бы хитрый человек. Хасан поступил иначе. Он пришёл сюда. Он встал рядом с братьями. И когда увидел, что они ведут вас всех под ядра, он сделал то единственное, что могло остановить резню — ударил по тем, кто её начал.

Я замолчал, давая перевести.

— Вы можете сказать, что он предал братьев. Я же скажу, что он не предал никого из вас. Каждый, кто сейчас стоит под откосом живой, стоит там потому, что бой кончился к полудню, а не к ночи. Если бы Хасан не ударил, я бил бы из пушек до темноты, и никого из вас здесь бы не было. Вы лежали бы на льду рядом с теми одиннадцатью тысячами, которых мои люди вчера считали до ночи.

Под откосом кто-то крикнул. Коротко, злобно. Оцепление шевельнулось, послышался глухой звук удара и крик оборвался.

— Хасан выбрал жизнь, — продолжил я. — Для вас. Для ваших жён, которые ждут в аулах, и для ваших детей, которые не знают, что здесь было. Он выбрал, чтобы Орда осталась. Чтобы остались ваши стада, ваши юрты и ваша вера. Я не трону ни одной мечети. Я не трону ни одного муллу, который не поднимет на меня людей. Это моё слово, и слово это я даю потому, что Хасан просил меня об этом.

Это было не совсем так, но кто об этом знает.

— Сегодня Хасан выйдет против Муртазы. Один на один, при вас, с саблей. Я этого не велел. Он сам не захотел, чтобы брата его казнили русские, как разбойника. Он даёт брату умереть с саблей в руке, как умирают воины. И пусть Аллах рассудит, кто из них был прав.

Кара-Булат перевёл последнее и добавил что-то от себя. Я вопросительно посмотрел на него.

— Я сказал: слушайте, — шепнул он. — Иначе не поймут, что это конец речи.

Я кивнул и отошёл к краю круга.

Хасан вышел первым.

Сабля в правой руке, круглый щит на левой. Куяк без рукавов, чтобы плечи ходили свободно. Двигался он легко, как идут по своему двору. Встал в середине и стал ждать.

Муртазу подтолкнули в спину. Он дёрнул плечом, огрызнулся на воина и пошёл сам. Ему дали саблю, его же, взятую вчера в сугробе, и щит из ордынских трофеев. Он взял, взвесил в руках и, посмотрев на брата, что-то сказал на татарском.

Что он сказал, я не понял. Кара-Булат сказал мне позже, что Муртаза назвал брата собакой урусов и пожелал ему сдохнуть на цепи. Хасан не ответил.

После чего они сошлись.

Муртаза ударил первым. Сверху, как рубят с коня, и Хасан принял удар на щит. Второй удар пошёл сбоку, в бедро, Хасан отбил саблей и отпрыгнул, разорвав дистанцию. Муртаза быстро сблизился и нанёс третий удар, и снова сверху. Муртаза бил как молотом, и каждый удар был такой, что, попади он, разрубил бы куяк до рёбер.

Но он не попадал.

Хасан отходил по кругу. Влево, всё время влево, к правой руке брата, заставляя того разворачиваться. Муртаза разворачивался медленнее. Ненамного… на полшага. Но усталость копилась.

На четвёртом ударе Хасан не отошёл, а шагнул внутрь. Принял саблю Муртазы на щит, и тот треснул. Хасан сплюнул и бросил щит на снег. Словно освободившись от ненужной ноши, Хасан стал в разы быстрее. Или он специально двигался медленнее чем мог, чтобы усыпить бдительность брата… не знаю. В общем, свободной левой рукой он схватил Муртазу за запястье, и они закрутились на месте, и сабля Муртазы чиркнула по плечу Хасана. Я видел, как разошёлся куяк и как под ним появилась красная полоса. Неглубокая ссадина появилась на плече.

Хасан оттолкнул брата и отскочил.

Муртаза увидел кровь и пошёл вперёд. Быстро… слишком быстро для человека его веса, и я подумал, что вот он и сделал то, чего ждал Хасан.

Хасан ударил дважды.

Первый удар в щит, чтобы Муртаза поднял его и закрыл себе глаза. Второй снизу, из-под щита, поперёк живота, коротким и злым движением, каким режут, а не рубят.