Рассвет русского царства. Книга 16 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 45

— Понял, — ответил Ярослав.

— Посылайте гонцов в дальние аулы, кто ещё не приехал. Вначале не с угрозой, а с приглашением. Если не приедут отправляй сотни, в кандалах пусть везут в Сарай. Жестоко, но другие несколько раз подумают показывать гонор.

— Понял.

— Русских, кто остался, приставить к делу. Кто умеет плотничать — к плотникам. Кто ничего не умеет — к Кара-Булатовым, пусть коней пасут. Никого не бросать без дела.

— Дим.

— Что?

— Я всё это знаю, — проворчал он.

Конечно, он всё это знал. Ведь он был со мной при взятии Великого Новгорода и Казани. Он видел, как это делается. Я же… просто выговаривался. Слишком быстро поменялись планы. Я не был готов покидать Сарай так быстро. Хотя, может, оно и к лучшему. Невозможно тянуть всё самому.

Я ненадолго замолчал.

— Как что-то будет известно по состоянию Василисы, пришлю гонца, — сказал я. — Хорошее или, не дай Бог, худое, всё равно пришлю.

— Я буду ждать.

— И по лету жду тебя дома. В Александрийске. Посмотришь каким стал твой сын.

Он дёрнулся. Как всегда, когда я говорил про Юру. Потом кивнул. Не сказал «да». Не сказал «нет». Этот вопросы мы старались не подымать. Я знал, что Ярослав благодарен мне за то, что я забочусь о его сыне, но при этом выказывал открытое безразличие.

Мы обнялись. Он стиснул меня здоровой рукой и подержал дольше, чем положено.

— Василиса сильная, — сказал он. — Она копьё держала на пятом месяце. Такие просто так не сгорают.

Я кивнул.

Ратмир подвёл Барса. Барс после раны в бедре ходил ровно, кость была цела, мясо давно затянуло. Он всхрапнул мне в ладонь и повернул голову к воротам, будто ему тоже надоел Сарай.

Я повернулся к Ратмиру.

— Может, останешься? Немолодой уже.

— Нет, — ответил он. — Я с тобой поеду. — И чуть тише добавил: — На душе у меня не спокойно.

Я больше не стал отговаривать. С Ратмиром мне самому было спокойнее.

Двадцать курмышских стояли в сёдлах. Все молодые. Я оглядел их. Двое или трое из тех, кого набирали новиками в Курмыше пять лет назад, из сирот. Остальные помладше. У каждого за спиной арбалет, на поясе сабля, у десятника и ещё у четверых по пистолю. Заводные стояли связкой по четыре, головой к хвосту.

Ива уже сидела на своём, и в поводу держала четверых.

— Выходим, — сказал я.

Обоз мы догнали ближе к вечеру.

Он растянулся по льду на версту с лишком, последние сани ещё ползли, когда передние уже вставали лагерем. Нас окликнули задние караулы, узнали и пропустили.

Шуйского нашли у головы обоза. Он стоял у костра и грел руки. Увидел меня… заводных, и лицо у него вытянулось.

— Что случилось?

Я показал письмо. Он прочитал, шевеля губами.

— Василиса… — сказал он. — Жена Якова?

— Она.

— И ты сейчас…?

— Ага, отправился ей на помощь.

Он молча кивнул и спросил, что нужно.

— Ничего. Веди войско. Всё равно через Казань путь держать будете. Дай Бог, скоро свидимся. А там по ситуации. Может, — сделал я паузу, — с вами в Москву отправлюсь.

Он кивнул и хлопнул меня по плечу, я же отправился к лекарским шатрам.

Фёдора и Инну я встретил у саней. Оба удивились, увидев меня, и узнав причину они полезли к сундукам.

— Что берёшь? — только спросила Инна.

Я стал перечислять. Эфир в склянке из тёмного стекла, с притёртой пробкой. Я потряс её на свет от костра. Чуть меньше половины. На одну долгую операцию хватит. На две… уже вряд ли.

Спирт. Две склянки. Одна для рук и инструмента, вторая… на всякий случай.

Ножи. Три скальпеля из тигельной стали, каждый в своём кожаном чехле. Ножницы изогнутые, ножницы прямые. Зажимы, шесть штук, две пары длинных. Пинцеты.

Зеркало. Инна достала его сама, не дожидаясь. Медное, двухлопастное, на винте. Такое я ковал ещё в Курмыше, когда роды шли криво. Без него в Казани делать было нечего.

Расширители. Иглы — кривые, разного изгиба. Шёлк. Варёная нить в вощёном мешочке.

Холст чистый, проваренный в щёлоке и высушенный, в отдельном свёртке. Бинты. Корпия.

Трубку слуховую я брать не стал. Не тот случай.

Конопляный взвар в кожаной фляге. Взвар из ивовой коры, отдельно.

Инна смотрела, как я это укладываю, и потом сказала.

— Я поеду с тобой.

Я тут же окинул её скептичным взглядом. Ведь Инна ужасно сидела в седле. И даже на морально волевых она не выдержит дороги. В итоге придётся останавливаться. В общем, станет обузой…

— Не выдержишь, — сказал я.

— Выдержу.

— Инна, мы будем в седле от темна до темна. Слезать на четверть часа, менять коня и опять в седло. Спать по три часа… ты после первого дня сядешь на лёд и не встанешь, и мне придётся везти ещё и тебя.

Она открыла рот, потом закрыла.

— Фёдор? — предложила она.

Фёдор был крепче, но тоже не всадник. Он сидел в седле, как сидят люди, которые предпочли бы идти пешком. Да и там, в Казани, если дойдёт до ножа, Фёдор был нужен мне здоровым и с руками, которые не трясутся. После четырёх дней такой скачки трястись будет всё.

— Нет, — сказал я. — Дай мне кого-нибудь из твоих.

Фёдор оглянулся на своих учеников. Их было шестеро, они сгрудились у соседнего костра и слушали.

— Елизар, — сказал он. — Подойди.

Подошёл парень лет девятнадцати. Я его помнил. Он был из шестерых, что учились у Фёдора при Александрийске, из боярских детей. Род его когда-то сидел под Владимиром, а потом отец разорился и пропил вотчину. Тем не менее в седле он держался с детства.

— В седле сколько выдержишь? — спросил я.

— Сколько надо, Дмитрий Григорьевич?

— От темна до темна.

— Выдержу.

— Швы шить умеешь?

— Умею.

— Собирайся. Заводных возьмёшь из наших.

Он тут же побежал. Причём с улыбкой на лице, ведь у него появилась возможность проявить себя. А значит — возвыситься. Такие возможности нельзя упускать.

Мы съели каши прямо у кухни, стоя, из общего котла. Я велел всем набить сумки сухарями и салом на четыре дня. Овса заводным взяли столько, сколько могли увезти.

Спать в лагере я не остался. До полной темноты было ещё с час, а час… это примерно семь вёрст.

Первый день я запомнил плохо.

Помню лёд, ветер, который здесь дул не в лицо, а в спину, и это была единственная удача за весь день. Помню, как менял коней. Первую смену сделали через два часа. Вторую примерно также. Слезал, снимал седло, перекидывал на заводного, подтягивал подпругу, вскакивал. Эта смена занимала не больше четверти часа.

Ратмир ехал рядом и молчал. Но было видно, что дорога ему уже даётся нелегко. Тридцать девять лет исполнилось по осени. И если саблю в руке он держал крепко, то вот такая скачка давалась сложнее.

Ива ехала за мной. Вот на её лице усталости вообще видно не было. Словно она родилась в седле.

К вечеру у одного из курмышских лёг заводной конь.

Не упал, а именно лёг. Остановился, постоял, качнулся и опустился на колени, а потом на бок и тяжело задышал всхрапывая. Бока у него ходили так, что видно было каждое ребро.

Я слез. Посмотрел на глаза, на ноздри, на дёсны. Животину всё-таки загнали. За один день.

— Добей, — сказал я курмышскому.

Парень посмотрел на меня, потом на коня, и я увидел, что он не может.

Я вынул нож и сделал это сам. Одним движением, под челюсть. Конь дёрнулся и затих.

Ночевали в лощине на правом берегу, куда не доставал ветер. Костёр развели один, маленький, из сухого тальника. Овёс коням, сухарь с салом людям. Ива уснула сидя, прислонившись к моему плечу, ещё до того, как доела. Я не стал её тревожить.

Второй день был хуже первого.

Ветер переменился, пошёл с левого берега, и поднимал мелкий колючий снег, который сёк щёки. Лёд местами был присыпан и под снегом не видно, где наст, а где промоина. Пришлось сбавить ход. Пустили вперёд двоих с пешнями, как шли с войском, они долбили лёд через каждые полсотни шагов. Это спасало от промоин, но убивало время.