Рассвет русского царства. Книга 16 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 51

Я думал об Иве.

Парень, который её унёс, был здоровый. Я помнил его спину, как он проваливался в снег по колено. Вроде бы он ушёл в ельник и вроде бы за ним никто не погнался.

— «Дай Бог, чтобы это было так», — подумал я.

О том, что меня везут к Сеид-Махмуду, я подумал уже спокойнее.

Что он со мной сделает зависело от того, что ему нужно. Если нужна голова, то её я лишусь в первый же вечер. Но живой я стою дороже мёртвого, это понял Тимербек, и хан поймёт тоже. За живого можно спросить с Руси выкуп. И выручить много… очень много. Серебром, которого у меня, к слову, было больше, чем в сарайской казне. И ещё гарантиями. Что русская рать не пойдёт на Астрахань.

Вот тут я усмехнулся уже про себя.

Потому что гарантий таких Москва дать не сможет. Более того, если со мной что-то произойдёт, то… конечно же боярство обрадуется моей кончине. И наверняка попытается наложить свою лапу на мои мастерские. При этом даже они должны понимать, что моё пленение и смерть — это позор для Руси. А значит на чьи-то плечи ляжет бремя организации похода на Астрахань.

Но если же за меня заплатят выкуп, у Астрахани появится шанс укрепить свою армию.

Так что живым хан меня будет держать ровно столько, сколько нужно, чтобы взять с Москвы как можно больше. А потом… потом я бы на месте хана избавился от меня.

Хреновая ситуация… но объективно лучше, чем сабля над шеей.

И ещё я понимал одно. Пока идут переговоры о выкупе, я буду жить. Гонец до Москвы, гонец обратно, торг, ещё гонец. Это месяцы. За месяцы много чего может случиться. Может прийти Шуйский с полками. Может Кара-Булат договориться с кем-то из астраханских беков, у него там половина степи родня.

А может и ничего не случиться. Тогда буду решать по ситуации. Как всегда.

Я закрыл глаза. Полынь с маком делали своё дело, боль в бедре стала глуше, и юрта поплыла.

Ночью я просыпался несколько раз. Буран снаружи бил без перерыва. Один раз полог сорвало, отчего внутрь попал снег, и двое вскочили, держа его, пока третий привязывал.

Я лежал и слушал своё тело.

Пульс считал по горлу, прижав пальцы к шее. Правая рука для этого годилась, пальцы шевелились.

— «Сто с лишним. Много», — подумал я. Ещё и лоб был горячий, это я тоже чувствовал. Ещё не тот, от которого начинали бредить, но от которого сохло внутри.

Нога пульсировала. Я нашёл повязку на ощупь, положил ладонь сверху. Под тряпкой было горячее, чем везде. И твёрдое.

Вот это было плохо. Я это знал. И решил, что решать буду утром, при свете, сейчас мне вряд ли дадут себе помочь. Главное, чтобы буран не закончился, ведь тогда мы отправимся в путь, и я не смогу нормально осмотреть рану.

Под утро приснился Барс, которого гладила по морде Ива, и что-то тихонько нашёптывала.

Слава Богу, на утро буран не закончился.

Слышно было, как он бьёт в войлок снаружи. Внутри было темно. Костёр разожгли заново, дым не хотел уходить в щель, стлался по низу, ел глаза.

Меня стали перевязывать.

Делал это тот же парень, который вечером принёс полынь. Звали его, как я понял из окриков, Юсуп. Он размотал тряпку на бедре, и я приподнял голову, чтобы посмотреть.

Лучше бы не смотрел.

Рану зашили… толстой ниткой, стежками через палец, и стежки шли вкось, как забор, который ставил пьяный. Края были стянуты неровно. Один край наехал на другой. Кожа вокруг швов была красная и надо было быть слепым, чтобы не видеть сильного воспаления.

Моё настроение ещё сильнее ухудшилось, когда из-под нижнего стежка просочился гной.

Видимо рану зашили, а вычистить не вычистили. Может, обрывок халата ушёл внутрь вместе с наконечником. Может, просто грязь. Если ничего не делать нога начнёт чернеть, и тогда останется только ампутировать ногу.

Плечо было лучше. Там рана была сквозная, вход и выход, и зашивать её никто не стал, просто заложили жиром с золой и замотали. Красноты вокруг почти не было. Повезло. Стрела прошла чисто, между мышцами, кость не задела, и жир с золой, как ни странно, сработал.

Рука выше локтя тоже терпимо. Стрелу оттуда вынули, замотали, и рана уже подсыхала.

А вот нога.

С ногой надо было что-то делать. Прямо сейчас.

— Воды, — попросил я. — Принеси воды кипячёной и соли.

Юсуп поднял на меня глаза.

Молодой мурза услышал. Он сидел у огня, и вскинулся, как будто его укусили, заговорил быстро и зло. Слово «урус» я разобрал. Разобрал и ещё одно, которым здесь, судя по всему, называли меня.

Тимербек дал ему выговориться и спокойно ответил, не отрывая глаз от огня. Я уловил «тере» и «юл», что значит дорога, и сложил из обрывков смысл. Мол, пленника надо довезти живым, а если он сам взялся себя лечить, никому от этого хуже не станет.

Молодой умолк, хотя согласия на его лице я не увидел.

— Айдар, — уже мягче произнёс Тимербек и сказал ему ещё что-то.

Так я узнал, как зовут молодого.

Через полчаса принесли котёл со снеговой водой, разбили на ней ледяную корку и повесили над огнём. Соль мне дали в тряпице, крупную серую соль с песком. Я попросил, чтобы вода кипела подольше, и Юсуп, глядя на меня, как на блаженного, послушался.

В кипяток я всыпал на глаз две горсти, чтобы вода вышла солонее питьевой, но до рассола не дотянула. В Курмыше я отмерял соль ложками, здесь приходилось обходиться ладонью. Вода сначала помутнела, а когда соль разошлась, снова посветлела.

Юсуп спросил, для чего она нужна. Я объяснил, что соль вытягивает гной и не даёт ему скопиться снова. Он подумал и кивнул. Мне показалось, что он мне не поверил, однако слова мои запомнил.

Пока грелась вода, я попросил нож, и в юрте сразу напряглись все, включая двоих, дремавших у стенки. Айдар положил ладонь на рукоять сабли.

— Мне нужно снять швы, — сказал я. — Дайте маленький нож и ещё иглу, которой меня зашивали.

Тимербек поразмыслил и кивнул Юсупу. Тот вынул из-за пояса ножик длиной в палец и подал мне рукоятью вперёд. Пока нож оставался у меня, Айдар не сводил с меня глаз.

Занять удобное положение с дырами в бедре и в плече оказалось отдельным приключением — было такое чувство, словно меня растягивали за оба конца. В глазах мутнело и хотелось блевать. Но я всё же сел, привалился спиной к жерди, после чего вытянул ногу к огню, чтобы лучше видеть рану.

Спирта здесь не водилось, поэтому нож я окунул в кипяток и держал там, пока терпели пальцы. Юсуп с Айдаром следили за каждым моим движением, а я старался их не замечать.

Стежки я срезал по одному. Тупое лезвие плохо брало толстую нитку, её приходилось поддевать и пилить всякий раз. От боли я дышал через нос, но терпел, не желая показывать слабость при врагах.

Когда снял последний, края разошлись сами.

И тут же из раны полился гной. Жёлтый и густой, с примесью крови. Он собрался в кармане под кожей, и как только швы перестали его держать, он вышел, стёк по ноге на овчину. Обычно в такие моменты я ощущал неприятный смрад, но в юрте и без этого воняло ужасно.

— «Да я тут точно сдохну от сепсиса…» — пронеслась у меня мысль.

Я взял тряпку из тех, что лежали рядом, чистую, насколько здесь бывает чистое. Обмакнул в горячую солёную воду. И стал давить — пальцами, от краёв к центру, снаружи внутрь. Сначала правой рукой, но правая слушалась плохо, стрела вошла выше локтя, и пальцы на ней шли вразнобой. Помогал левой. Она была целее, но левой я всю жизнь делал только то, что не требует точности. А амбидекстром я не был.

(От автора: амбидекстр — это человек, у которого обе руки ведущие. Который одинаково пишет, режет и бьёт хоть правой, хоть левой. Таких на свете один из ста, и наш герой в этот один не попал.)

Гной шёл и шёл. Я давил. Промывал. Снова давил. Тряпка скоро помутнела, и Юсуп, не дожидаясь перевода, долил мне горячей воды из котла.

Соль жгла, но я лишь шипел от боли, при этом продолжая давить.

Чуть выше раны я нащупал под кожей плотный карман величиной с грецкий орех. Когда я надавил на него сверху, он подался, и гной толчком выплеснулся наружу. Я жал, пока орех не уменьшился до горошины, а вскоре пропала и она.