Рассвет русского царства. Книга 16 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 6

А если точнее, о Строганове и его просьбе.

Просьбу воевода изложил за неделю до выхода, наведавшись к нему лично и настоял на разговоре без свидетелей. Дмитрий Григорьевич не ходил вокруг да около, он вообще этого не умел. Сказал прямо: лекарям нужно знать, как человек устроен внутри. Не по рисункам греков, которые сами резали обезьян и свиней и по ним писали о человеке, а по-настоящему. По мёртвому телу… рассекать и смотреть.

Варлаам тогда долго молчал.

Он знал, что латиняне это делают. Слышал от купцов, читал в одном списке… в Болонье и в Падуе лекари режут казнённых, а учёные мужи стоят вокруг и смотрят. Слышал и о том, что папы за это не проклинали, а лишь запрещали вываривать кости и возить их по свету. Знал он и другое, что на Руси до него даже не поднимали этой темы. Мёртвое тело обмывали, отпевали, хоронили и поминали. Мысль о том, чтобы вскрыть его ножом ради того, чтобы посмотреть, была для любого русского попа хуже ереси. Ересь можно опровергнуть словом. А это касалось нутра.

И всё же Варлаам не сказал «нет».

Потому что за десять лет он видел, что делают руки Строганова. Глеб Ряполовский с медной трубкой в горле. Княгиня, которую он выходил от яда. Раненые воины, которые должны были умереть и не умерли. Варлаам был не дурак и понимал, что всё это Строганов делает потому, что знает, где что лежит внутри у человека. Если это знание передать ученикам, через двадцать лет на Руси будет сотня таких Фёдоров. Если не передать, оно умрёт вместе с ним…

Но решать такое один он не мог.

На посту митрополита он и так уже много чего сделал, а в этом деле ему следовало быть аккуратнее…

Ведь что, если оппозиция скажет, что Варлаам куплен Строгановым? С них станется выкрикнуть, что воевода-колдун и митрополита в свою веру обратил. И будут отчасти правы, не про колдовство, конечно, а про то, что Варлаам действительно был Строганову должен, и об этом знали или догадывались многие.

Немного подумав, он решил созвать малый собор. Не на всю церковь, а на тех, кто под рукой, кто в Москве или в двух днях пути. А если собор откажет… что ж, тогда и Строганову будет что ответить.

Грамоты разослали в тот же вечер.

* * *

Съехались через восемь дней.

Владыка Ростовский приехал первым и первым же спросил, зачем звали. Ответа не получил и обиделся. Владыка Суздальский был новый, поставленный на место постриженного Арсения, ещё молодой, лет сорока. Этот приехал тише всех, сидел и слушал, и по глазам было видно, что каждое слово взвешивает, потому что помнит, за что убрали предшественника. Владыка Коломенский, старый знакомый Варлаама ещё по Владимиру. Архимандрит Троицкий, из Сергиевой обители, больше похожий на хозяина, чем на монаха, каким, в сущности, и был, потому как Троица держала земли и сёла, каких не было ни у одного боярина. И архимандрит Чудовский, тоже новый, поставленный после того, как прежний, Феогност, был «Господом прибран».

Пятеро. С Варлаамом шестеро.

Собрались в Крестовой палате митрополичьего двора. Утром отслужили молебен в Успенском, потом Варлаам позвал всех к себе, усадил вдоль стены, сам сел под образами. Прочли «Царю Небесный». После чего он начал.

Ходить вокруг да около не стал. Научился у Строганова.

— Братия, — сказал он, — собрал я вас по делу, какого на Руси ещё не решали. И потому решать его в одиночку не хочу и не буду. Дело вот какое.

И рассказал он про лекарей. Про то, что воевода Строганов, о котором все они, разумеется, знали и который двоим из сидящих здесь помог серебром на епархию, просит дозволить его ученикам рассекать мёртвые тела. Ради того, чтобы знать строение человека изнутри. У греков это называлось анатомией, у нас слова такого нет, и он, Варлаам, назвал бы это рассечением мёртвых ради живых.

После его слов наступила тишина.

— Осквернение это, — первым сказал Ростовский и шумно выдохнул. — Что тут решать.

— Погоди, владыко. — Варлаам поднял руку. — Дай договорить. Я и сам так думал, когда впервые услышал. Но у меня было много времени подумать. Тело человека есть храм Духа Святаго, так апостол сказал. Оно освящено крещением, миропомазано, причащалось Тела и Крови. И в день последний оно восстанет. Резать его ножом, вынимать нутро, смотреть… это грех, и грех немалый. Здесь я с вами. — Он сделал паузу. — Но есть и другая сторона. Помните, братия, как Господь сказал: суббота для человека, а не человек для субботы? Он исцелял в субботу, и фарисеи вменяли ему это в грех. Вот и я спрашиваю: если рассечение одного мёртвого, которому уже ничего не нужно, откроет лекарю, как спасти десять живых… двадцать… сотню… не будет ли грех больший в том, чтобы это запретить? Не окажемся ли мы фарисеями, которые блюдут букву и хоронят людей, которых можно было спасти?

— Складно говоришь, владыко, — сказал Коломенский. — Только Господь исцелял словом, а не ножом.

— Господь и хлебы умножал словом, — ответил Варлаам, — а мы пашем.

Троицкий хмыкнул. Суздальский промолчал.

— Не подобает, — сказал Ростовский, и было видно, что сдаваться он не собирается. — Не подобает христианское тело, освящённое, вскрывать ради любопытства. Что там лекарь увидит? Требуху. Кишки. Что он там найдёт, чего Господь от него сокрыл? Ежели бы Богу угодно было, чтобы человек знал своё нутро, Он бы сделал нас прозрачными, как стекло, которым Строганов торгует.

По палате прошёл смешок. Варлаам тоже улыбнулся. Ростовский был неглуп и говорил метко.

— Господь сокрыл от нас многое, — ответил митрополит. — И глубину моря, и то, что за краем земли. Однако корабельщики плавают, и мы не вменяем им в грех, что они видели то, чего не видел праотец Адам.

— Море, владыко, не крестили.

— Верно, а человека крестили. И этого человека, крещёного, потом кладут на стол с животом, вспоротым саблей… и лекарь стоит над ним и не знает, что делать, потому что никогда не видел, что там внутри. Я видел таких лекарей. И вы видели. Владыко, — он повернулся к Ростовскому, — у тебя под Ростовом три года назад падёж людей был, помнишь? От живота. Мне писали. Полдеревни в землю легло, а монастырский лекарь давал им слабительное, потому что так в травнике написано. Строганов мне сказал, что при этой хвори слабительное убивает вернее ножа. Он это знает, а твой лекарь не знал. Потому что ему негде было это узнать.

Ростовский засопел, но не ответил.

Тогда заговорил архимандрит Троицкий.

— Владыко, — сказал он, — я тебя понял. И Строганова понимаю… он человек полезный, и Троице от него польза была, и я это помню. Но подумай вот о чём. Дозволишь ты это… а дальше? Сегодня лекарь режет. Завтра книжник захочет посмотреть, где у человека душа сидит. Послезавтра какой-нибудь боярский сын надумает узнать, чем баба от мужика внутри отличается, и скажет, что он тоже лекарь. Где ты черту проведёшь? И кто её будет держать, когда тебя не станет?

Вопрос был хороший. Варлаам его ждал.

— Черту проведём здесь и сейчас, — сказал он. — Соборно… и решение запишем. Но сперва дослушайте, потому что латиняне уже проводят рассечение тел, и нам не грех посмотреть.

Он видел, как при слове «латиняне» Коломенский поморщился, но продолжил.

— У латинян есть черта, за которую они не переходят. Первое, это осматривать тело можно всякое. Раны, язвы, опухоли, переломы, что снаружи. Смотреть, щупать, записывать увиденное. Это не рассечение, и в этом греха нет никакого, мы и сами так делаем, когда покойника обмываем. Второе. Рассекать можно только тех, кого казнили по суду. Татей, душегубов, изменников, поджигателей. Тех, кому и так не положено ни отпевания, ни погребения в освящённой земле. Тело такого человека уже отлучено судом, и то, что лекарь с ним сделает, ему не убавит и не прибавит. А после рассечения тело хоронят. Не бросают. Хоронят в землю, пусть и без чина. И третье: делается это не на площади и не при народе, а в закрытом месте, при учёных людях, и не ради зрелища.

Он обвёл всех взглядом.