Рассвет русского царства. Книга 16 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 9

За столом с ним оставались Глафира и Олена.

И Григорий, глядя на Олену, снова подумал о том, о чём думал с утра.

Она была бледная. Он заметил это ещё несколько дней назад… но мало ли, зима, в это время все бледнеют. Он не придал этому значения.

Но следующим утром, когда все собрались за столом и Глафира поставила кашу, Олена вдруг резко встала, так, что лавка скрипнула, и выбежала из горницы. Следом поднялась Нува и вышла тоже.

Их не было несколько минут. Потом обе вернулись. Олена села на своё место, ещё бледнее прежнего, и к каше не притронулась. И Григорий, который повидал на своём веку достаточно, поймал взгляд Глафиры и увидел, что она думает о том же.

Её вырвало… от запаха каши.

Глафира вышла из-за стола следом за Оленой примерно через полчаса, будто бы по делу. Вернулась ещё через полчаса. И, проходя мимо Григория, покачала головой и кивнула. Покачала, как качают, когда всё уже ясно… и кивнула, подтверждая.

Олена была беременна.

Григорий сидел и смотрел на неё через стол, на то, как она ковыряет ложкой остывшую кашу, и думал.

Он не спрашивал сына, что у него с Оленой. Не его это было дело. Он видел, что она живёт в доме. Видел, как она смотрит на Дмитрия, и видел, как Дмитрий смотрит на неё, и умел складывать одно с другим. Знал он и про княгиню… хотя об этом теперь знала вся Москва.

Ну и что. Сын не отрок (подросток), а вдовец. А Олена… Григорий помнил её девчонкой в Курмыше. Дочь Артёма-кузнеца, первая красавица на всю крепость, которая с детства смотрела на его сына так, что все вокруг это видели.

Григорий подумал, что должен бы сказать Олене хоть что-то. И понял, что не знает что. Он просто встал, положил ей на плечо ладонь… и только сказал.

— Отдыхай, дочка. Дмитрий вернётся и всё наладится.

Глава 4

Клязьма быстро покрылась толстым льдом.

Проверил я это первым делом, когда головные сотни Холмского вышли на лёд у Владимирской дороги. Сам по реке, разумеется, не бегал, а послал десяток с пешнями, и они прошли версту вперёд, пробивая лунки через каждые сто шагов. Лёд оказался в локоть, местами в полтора, что для конницы годилось с большим запасом. Тем не менее сани с пушками не кучковали, так сказать во избежание неприятностей.

Тридцать тысяч человек на реке шириной в семьдесят саженей растягиваются вёрст на десять, если идти правильно, полками, с промежутками, чтобы задние не напирали на передних. Правильно шли только мои, Шуйский да тверские, а прочие двигались так, как двигались всю жизнь. Боярские дружины лезли вперёд, потому что каждому боярину казалось зазорным идти позади соседа, обозные отставали, потому что возчики через версту слезали погреться. К вечеру первого дня хвост колонны оказался в четырёх верстах позади места, отведённого ему по росписи, и Ратмир ускакал туда разбираться. Вернулся уже затемно, злой и охрипший.

Зато кухни работали.

Я поставил их в голову каждого полка, за передовой сотней. Утром кухари закладывали в котлы крупу, солонину и воду из проруби, разжигали топки, и сани трогались. К полудню в котлах кипело. К привалу каша была готова, и её вываливали в войлочные кадки, которые потом развозили по сотням. Люди ели горячее, не разводя костров, не ища дров. Не ожидая, пока снег в котелке растает. Садились на сани и ели.

Первые два дня войско на это смотрело, как на чудо. Потом привыкло и начало ворчать, что каша одна и та же. Тогда я велел чередовать, чтобы день давали гречку с салом, день пшено с солониной, день горох, день толокно с сушёной рыбой.

Кузницы на санях тоже отработали. На третий день у одних из моих пушечных саней лопнула железная ось — не выдержала торосов* у переката.

(Торос — это нагромождение обломков льда, ледяные бугры и глыбы, которые образуются из‑за сжатия ледяного покрова).

В обычном походе это означало бы огромную потерю времени. У нас же кузнец подкатил свои сани, раздул горн, и через два часа ось стояла новая, из запаса, и пушка ехала дальше. За время до Владимира кузницы починили одиннадцать осей и перековали сотни две коней.

Хуже всего было с промоинами.

Клязьма река не быстрая, но в ней есть родники, лёд над родником тонкий и тёмный, и его не видно под снегом. На четвёртый день под передовым дозором Холмского провалился конь. Всадник успел скатиться, коня вытащили арканами, но после этого я велел пустить впереди всей колонны десяток пеших с пешнями и вехами, и дальше шли только по вешкам. Медленнее, зато никто больше не искупался.

Морозы стояли не сильные, градусов десять по моей старой мерке, но ветер на реке гулял неслабый, и на второй день лекари Фёдора начали принимать обмороженных. Щёки, носы, уши, пальцы… ничего страшного, но я велел сотникам на каждом привале осматривать людей, и обмороженных стало меньше.

На пятый день была метель. Я остановил войско на полдня, не став рисковать. Ведь лучше потерять полдня, чем сотню воинов. Шатры из воскового полотна поставили за час, буржуйки задымили, и войско пересидело непогоду в тепле.

Скорость нашего передвижения я прикидывал каждый вечер.

В обычном зимнем походе конное войско с обозом делает пятнадцать вёрст в день, двадцать, если повезёт. Я закладывал в роспись двадцать пять и втайне надеялся на них. А выходило тридцать. Тридцать две в лучший день, двадцать шесть в худший, не считая день потерянный из-за метели.

До Владимира от Москвы по реке сто восемьдесят с лишним вёрст. По росписи выходило девять дней. Мы вошли в город на седьмой.

Владимир встретил нас колокольным звоном. Тут когда-то сидел Варлаам, и епархия помнила, кому обязана школой и кровлей на соборе. Ощера подготовил всё заранее и на берегу под стенами стояли рядами стога, крытые рогожей, в амбарах лежал овёс в мешках, и дьяк с росписью ждал нас. Сделали привал на два дня, за которые войско и кони отъелись, кузнецы перебрали всё, что скрипело.

Я стоял на владимирском валу, смотрел вниз на реку, забитую санями, и считал.

Два дня выигрыша на первом отрезке. Это значило, что до Нижнего мы дойдём не за двенадцать дней, а за девять или десять. Это значило, что в Казань придём раньше, чем Кара-Булат ждёт, и склады ниже Казани, возможно, ещё не будут заполнены. Надо слать гонца вперёд.

И если так дальше пойдёт, войско придёт в степь не в феврале, когда бураны, а в январе. И каждый лишний день, который мы выиграли на реке, будет днём, который мы не потратим в степи, где нет ни стогов, ни городов, ни складов, ни, конечно же, Ощериных дьяков.

Я не привык радоваться заранее. Но тут позволил себе.

От Владимира вниз по Клязьме до Оки и по Оке до Нижнего шли ещё восемь дней. Река стала шире, лёд ровнее, обоз подтянулся. Боярские дружины, увидев, что мои и Шуйские всегда приходят на привал первыми и первыми получают кашу, начали держать место в колонне сами.

Ива всё это время ехала рядом со мной.

Спала она в моём шатре. Места хватало, шатёр воеводы был на два десятка человек, и я отгородил ей угол занавеской из того же воскового полотна. Она ворчала, что не маленькая, что может и с лекарями, где спала Инна. Я сказал: нет. Войску я доверял. Просто мне было спокойнее, когда я слышал её возню за занавеской.

Наконец-то показался Нижний Новгород, можно сказать, почти под самый вечер.

Кремль на горе, чёрный на закатном небе, с проездной башней над откосом. Я знал это место лучше многих: сюда я приезжал к тестю за невестой, отсюда уходил в Курмыш, здесь родилась Аня. Каждый раз, когда Нижний открывался с реки, у меня внутри что-то сжималось.

Лагерь я поставил за Окой.

На левом берегу, напротив кремля, там было ровное белое поле, версты на три в любую сторону, без построек и посадов. Река рядом, вода из проруби. Дрова из леса за лугами. И главное — войско не влезало в город. Тридцать тысяч человек в посаде — это тридцать тысяч поводов для драки, пожара, воровства и поножовщины. Пусть стоят на лугу. Тесть, как я и просил, поставил там стога и амбары ещё с осени.