Друид. В толще воды (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 12

А на обсохших камнях, у самой воды, спиной к нам сидел человек.

Тишь у моей ноги оцепенела от головы до хвоста. За спиной у меня сухо, почти неслышно лёг на боевой взвод курок, и я поднял руку, останавливая Виктора раньше, чем палец его дошёл до скобы.

— Пуля воду не берёт, — сказал я негромко.

— Не берёт, — согласился человек у воды, не оборачиваясь, и голос его я узнал с первого слова. — Рад, что вы это усвоили, Всеволод Сергеевич.

Он поднялся одним движением, спокойным и экономным, и повернулся к нам. Лицо его было тем же, что в купальне, обыкновенным до незаметности, и смотрел он мимо охотников, мимо змеи — мне в лицо, так же прямо, как смотрел, когда говорил про душу.

Он сделал один шаг от воды, и на камне, там, где он сидел, не осталось ни следа сырости.

— Отдайте мне то, что принесли на спине. Отдайте своей волей, из рук в руки. И я навеки пропаду с ваших земель, с водой, с тварями и со всем, что за мной пришло. Даю слово. А слово у меня одно, как одна у меня вода.

— Своей волей, — повторил я за Владимиром. — Из рук в руки. Знакомые слова. Мне их уже говорил один человек, и стал он в итоге серым песком на собственном полу.

— Я знаю, чем закончилась история Йозефа фон Штерна. Не придирайтесь к словам.

— Тогда знаете и то, почему его история так закончилась, — парировал я. — Взятое силой не держится. Значит, и у вас так же. Вырвать эту сумку из моих рук вы можете хоть сейчас, вон сколько воды за спиной. Только в ваших руках она станет пустой. Верно?

Владимир не ответил, и молчание его стоило любого ответа. Вот, значит, как. Вся его дорога сюда, вся выпитая река, все три излучины против течения не стоили ничего без одного моего слова. Мы стояли друг напротив друга у обмелевшей чаши, и торговался на самом деле только он.

А когда торгуется вторая сторона, первой торопиться некуда.

— Расскажите про то, что идёт за вами. Создаётся впечатление, будто вы целую армию водяных тварей разбудили, — сказал я. — Вы обещали забрать это с моих земель. Хочу знать, что именно вы забираете.

— То, чего не звал, — голос его остался спокойным. — Я шёл вверх по вашей реке и брал из неё живое, потому что без этого не дошёл бы. Через какое-то время на глубине проснулось нечто и двинулось следом. Оно старое, Всеволод Сергеевич. Старше меня, а я, уж поверьте, немолод! Я его не будил нарочно. Я всего лишь… случайно снял с его постели одеяло.

Одеяло, значит. Тихая говорила мне о том же, только по-своему. Она держала его сон всем живым своей реки, а Владимир это живое выпил, и держать стало нечем.

Выходит, те твари, что теперь управляют реками, подчиняются не Владимиру. А чему-то иному.

— И теперь это самое «оно» шлёт тварей по моим деревням, — подметил я.

— Теперь оно проснулось, — поправил он. — А тварей оно растило всегда, если выдавалась возможность, просто прежде им не велели вставать.

Я смотрел на него и делал то, что умею делать лучше всякой магии: читал каждое его слово.

Первую важную деталь я уловил ещё при встрече. Он сказал «то, что принесли на спине» раньше, чем я снял пальто. А сумка была скрыта под пальто, и увидеть её он не мог. Значит, знал заранее, что я несу и куда именно.

Вторую мне выдали его руки. О годах собственной неволи он говорил как о чужой беде, без единого движения в лице. А при слове «шкатулка» пальцы его правой руки сошлись и разошлись, будто что-то пересчитывая. Я видел это движение в купальне, когда сказал ему о смерти Штерна.

Так у этого человека выглядело волнение.

Оставалась третья проверка, и я задал вопрос, который задал бы любому контрагенту с чересчур гладким предложением.

— Допустим, я отдал вам свою шкатулку. Вы ушли, как обещали, с водой и с тварями. А то, что проснулось на глубине, тоже уйдёт с вами?

Он ответил не сразу.

Пауза была короткая, на полвздоха, но в моём прежнем ремесле за такие паузы платили состояния. Человек молчит перед ответом обычно в одном случае: когда правда ему невыгодна, а соврать нельзя.

— Оно пойдёт за мной, — проговорил Владимир наконец.

— За вами, — повторил я. — Вернее, за тем, что будет у вас в руках. Вниз по реке. В Волгу. Мимо Васильевки, мимо Волгина, мимо всех городов и деревень, что стоят по берегам. Оно ведь идёт не за вами, Владимир. Оно идёт за шкатулкой. Вы это знаете с самого начала, потому и просите её так вежливо.

Стеклянные глаза его не дрогнули, и это тоже был ответ.

— Вы предлагаете мне не спасение, — закончил я. — Вы предлагаете перевести беду на чужой счёт. С моих земель она снимется, тут вы не врёте. И покатится по чужим. По людям, которые мне никто и которых я в глаза не видел, но которые почему-то не кажутся мне подходящей платой за тишину в моём пруду.

— Они вам никто, — согласился Владимир. — Странный вы человек, Всеволод Сергеевич. Вам предлагают убрать войну с вашего порога, а вы считаете чужие жизни.

— Работа такая. Я тут санаторий, вообще-то, строю. Сам уже своего рода лекарь. У нас чужих порогов не бывает, — я поправил ремень на плече. — Встречное предложение. Вы остаётесь и помогаете закрыть то, что разбудили. Вы знаете воду так, как мне не узнать её никогда. Вдвоём у нас есть шанс уложить его обратно.

— Нет.

— Даже не подумаете?

— Я думал об этом три ночи, пока оно шло за мной по руслу, — впервые за разговор в стеклянном голосе прорезалось что-то, похожее на усталость. — Я не боец, барон. Я много лет не видал свободы. Всё, что умею, — это отдавать жизнь и не умирать. Да ещё бегать — этому научился недавно. Признаюсь, сам от себя не ожидал. А касаемо того, что проснулось в ваших реках… Уложить этого духа… Или чем он там является? В общем, победить его я не могу. И вы не можете. Отдайте шкатулку, и оно уйдёт следом за мной туда, где вас нет.

— Нет, — отрезал я.

После этого мы помолчали. Вода в чаше за его спиной стояла неподвижно, и светлая полоса обсохших камней вокруг неё стала шире.

— Тогда я возьму из вашего Истока столько, сколько нужно для дороги, — сказал Владимир. — Согласия на это мне не требуется.

— Не возьмёте.

— Кто мне помешает? Вы?

— Я.

Виктора и Славу я отослал наверх, за кольцо деревьев, и оба поняли без объяснений. Ружьё против воды бесполезно, а вот утонуть человек в ней может прекрасно. Тишь ушла с ними, и уходила она задом, не сводя глаз с чаши.

Мы остались вдвоём, и Владимир шагнул назад, в воду, по колено, по пояс, и вода приняла его без кругов. Драться с водой я не умел, зато целый год учился другому. Вокруг чаши стояло кольцо деревьев, старше которых на моей земле не было ничего, и корни их, лежавшие под всем ущельем, хотели пить.

— Пейте, — сказал я им.

Дуэль наша со стороны выглядела, наверное, странно. Никто не метал молний и не кричал заклятий.

Владимир поднимал из чаши горбатые волны и гнал их на меня, а я уходил за деревья, и мох под волнами вспухал и выпивал их досуха раньше, чем они доходили.

Противник собирал воду из почвы под моими ногами, чтобы выбить опору, а корни выпивали её у него из-под рук. Он расходился туманом и собирался за моей спиной, а я гнал его жаждущей корневой сетью обратно к чаше, шаг за шагом.

Убить его было нельзя, я понял это на второй минуте. Бьёшь корнем, но колотить воду бессмысленно. Разливаешь, а он собирается. Зато его можно было сушить. Каждый раз, когда я отрезал его от чаши и мох начинал пить из него самого, он терял в размере и в плотности, и собирался всё медленнее, а края его плыли.

Я загнал его на сухой камень в десяти шагах от воды и уже прикидывал, сколько он продержится, когда он показал мне то, чего я не предусмотрел.

Он потянул из меня жидкость, и никакого удара при этом не было. Просто в горле у меня разом пересохло, губы стянуло, и по жилам пошла тяжесть, какая бывает на третий день горячки. Человек по большей части состоит из воды, сказал я как-то Кирсанову, и теперь эта простая истина выходила из меня по капле, через кожу, навстречу его протянутой руке.