Пулеметчик Федя 2 (СИ) - Смолин Павел - Страница 18

Бумаги за всё это время я не написал ни одной. Ни одного акта, ни одной описи. Пилипчук ходил вокруг с таким видом, как будто у него на глазах разбирают дом без разрешения, но придраться было не к чему: ничего не выдавалось, ничего не списывалось, ничего не менялось из рук в руки. Просто люди копали там, где удобно ходить.

Нашивки за ранения привезли в середине сентября.

Приказ про них вышел ещё летом, но до нашего участка, как всё хорошее, дошёл с опозданием. Нашивки были маленькие, полосками: красные за лёгкие ранения, жёлтые за тяжёлые. Пришивать на правую сторону груди, над карманом. Считались ранения с начала войны, то есть все, кто был ранен с июня сорок первого, получали полоски задним числом.

Пилипчук раздавал их вечером, у сушилки. По списку, который принёс из штаба батальона. Вызывал по фамилии, отдавал полоски, человек отходил и начинал вертеть их в руках, не зная, что с ними делать.

— Довнар. Две красных.

Я взял. Одна — за рёбра, за сентябрь прошлого года, после Ельни. Вторая — за ладонь, за картошку. Пилипчук не спрашивал, откуда вторая. Никто вообще не спрашивал. Я посмотрел на полоски и поймал себя на мысли, которую никому не мог сказать.

У нас за шевроны деньги платили. А тут выдают бесплатно. Только за дырку в себе.

— Калужский. Красная.

Калужский взял свою полоску и долго её разглядывал. Потом посмотрел на свои ноги, как будто проверял, та ли это рана, за которую дают. Та.

— Прокудин, — прочитал Пилипчук и остановился.

Все замолчали. Вятка был ранен в декабре, под Москвой. Ему полагалась жёлтая. Только Вятки тут не было. Вятка был комиссован и сидел где-то в тылу, а бумага, которую мы на него отправили весной, всё ещё где-то ходила по инстанциям.

— Отложи, — попросил я.

Пилипчук посмотрел на меня, на жёлтую полоску в руке, потом завернул её в тряпицу и убрал в нагрудный карман.

— Отложу, — согласился он. — Приедет — отдам.

Он не стал уточнять, когда. Бумага на Вятку была его, пилипчуковская, и он верил в неё больше, чем я.

Вечером весь взвод сидел в блиндаже и пришивал полоски. Рахим, у которого ранений не было, смотрел на это с интересом, как смотрел на всё новое. Потом подсел ко мне, показал пальцем на мои две полоски и вопросительно поднял брови.

— Рёбра, — я показал на бок. — Рука.

Рахим посмотрел на мою ладонь, потом на полоску. Кивнул серьёзно, как будто сверил документ с оригиналом.

Пополнение пришло на следующий день. Семь человек на весь батальон, из них нам достался один.

Я услышал его раньше, чем увидел. По главному ходу, от кухни, кто-то шёл и через каждые двадцать метров, у каждого кармана, говорил громко и ровно, не напрягаясь, но так, что было слышно до пулемётов:

— Посторонись. Посторонись, граждане. Проходим, не задерживаемся.

И люди сторонились. Бойцы, которые стояли в ходе с котелками, вжимались в карманы, не успев подумать зачем. Даже Шилов, который вообще никого не пропускал из принципа, отступил в нишу и только потом сообразил, что сделал.

Из-за поворота вышел рыжий. Высокий, сутулый, конопатый до ушей, лет сорока, с вещмешком и винтовкой, которую он нёс как чужую. Увидел меня, остановился и доложил:

— Рядовой Рябов. Прибыл для прохождения.

— Откуда?

— Калинин. Трамвайное депо. Вагоновожатый, двадцать лет стажа, кольцевой маршрут.

— Депо цело?

— Сожгли. В сорок первом, когда уходили. — Прозвучало это так же ровно, как его «посторонись». — Отсюда до моей кольцевой километров сто. Если по прямой.

Я посмотрел на него. Потом на ход, по которому он шёл. Люди всё ещё стояли в карманах и только теперь начинали выходить.

— Голос у тебя, — отметил я.

— Двадцать лет в вагон орал. Там без голоса никак. Ни одна зараза на остановке не выйдет, если не рявкнуть.

Место подносчика в моём расчёте пустовало с Прыща. С того дня, как Ерохин донёс коробку и сел. Я на Рябова смотрел и думал, что таскать коробки может любой. А вот чтобы люди в траншее сами расступались — это надо уметь.

— Ко мне. Подносчиком.

Рябов кивнул и пошёл за мной.

Шилов проводил его взглядом, и взгляд у него был нехороший.

— Рябов, значит, — протянул он.

Через час весь взвод называл нового Вожатым. Кличка прилипла сама, с первого вечера, когда он у входа в блиндаж машинально объявил: «Конечная, выходим». Его так звали все, и через неделю его фамилию, кажется, не помнил никто, кроме Калужского, у которого она была в списке.

И кроме Шилова.

Шилов звал его Рябовым. Упорно, каждый раз, с нажимом. «Рябов, подай». «Рябов, подвинься». «Рябов, не стой на проходе». Вожатый не обижался. Он вообще, похоже, не умел обижаться, двадцать лет трамвайного стажа выбивают это из человека. Он просто отвечал «есть» и делал.

— Чего ты на него взъелся? — спросил я Шилова через пару дней.

— Ничего я не взъелся.

— Взъелся.

Шилов помолчал, ковыряя землю носком сапога.

— Рыжий он, — буркнул он наконец и сам удивился тому, что сказал.

Я понял. Рыжий в расчёте у нас уже был. Под Могилёвом. Спорил на полпачки и смотрел на часы. Эти часы теперь висели у нас на гвозде, и заводил их заступающий.

Больше я Шилову ничего не говорил. Иногда ничего кроме времени не нужно.

Доски Гринюк носил с собой с того самого леса под дождём, когда впервые положил их под колёса станка. Две доски, обычные, струганые. Он таскал их через Лукино, через Тёщу, через Прыщ, и никто не спрашивал зачем. Гринюк вообще носил много вещей, про которые никто не спрашивал.

Теперь доски пригодились.

Пулемёт у нас стоял на основной позиции, а запасных было две: одна в сорока метрах левее, другая в шестидесяти правее. Кочевать между ними надо было быстро — три очереди и переезд, это правило никто не отменял. Но в траншее переезд был мукой. Дно у траншеи мягкое, колёса станка вязнут, в ходе стоят люди, и шестьдесят четыре килограмма железа приходится тащить на руках, согнувшись, через всех.

На перекат с основной на правую запасную уходило минуты четыре. За четыре минуты немецкий миномётчик успевал пристреляться, выпить кофе и пристреляться ещё раз.

Гринюк посмотрел на это, достал свои доски и положил их по дну главного хода. Одну под левое колесо, другую под правое. Станок встал на доски и покатился. Легко, почти сам, как по рельсам.

Досок, правда, было только две. Хватало на четыре метра.

Через день их было двенадцать. Где Шилов нашёл ещё десять досок, никто как обычно не спросил, но по его лицу было видно, что добыча далась ему непросто и он ей гордится.

А ещё через день к доскам подошёл Вожатый.

Он долго стоял над ними. Смотрел, как они лежат по дну хода, двумя полосами, от основной позиции до правой запасной. Потом присел, потрогал стык двух досок, покачал. Встал.

— Разрешите, товарищ сержант?

— Что?

— Порядок навести.

Я разрешил. Мне было интересно.

Вожатый начал с того, что прошёл весь путь от основной позиции до запасной и обратно. Медленно, считая шаги вслух. Потом взял у Гринюка нож и на каждом кармане вдоль хода вырезал зарубку. Потом пошёл к Шилову и спросил, нет ли у него чего-нибудь, что звенит.

Шилов посмотрел на него с подозрением.

— Зачем?

— Для звонка.

— Нету.

Через час у левой стенки хода, возле основной позиции, висела на проволоке латунная гильза от сорокапятки. Рядом на верёвочке болтался гвоздь. Кто повесил, никто не видел. Шилов в это время демонстративно сидел в блиндаже и чистил сапоги.

Вожатый ударил гвоздём по гильзе. Звук вышел чистый, звонкий, на весь участок.

— Порядок такой, — объявил он.

Не мне, а всем, кто был в ходе. Голосом, которым двадцать лет объявлял остановки.

— Один звонок — вагон отправляется. Все в карманы. Два звонка — вагон прибыл, проход свободен. На путях не стоять. На доски ничего не ставить. Ноги с досок убрать. Кто на путях зазевается — пусть пеняет на себя.

— Какой вагон? — не понял Пыжов.