Пулеметчик Федя 2 (СИ) - Смолин Павел - Страница 7

Было обидно: зелено, птицы поют, тепло как на курорте — и не пройти.

От сырости у меня заныла прошлогодняя борозда по рёбрам — не больно, а так, для памяти, чтобы я не забывал, что тело у меня теперь с историей. Я эту историю выслушал один раз и велел ей не мешать работать.

Единственным существом на всём участке фронта, которому погода нравилась, был гусь. Он переживал лучшую неделю с начала войны: везде вода, вся его, и в каждой луже он наводил порядок лично. Абонент устроилась под телегой, в сухом, и выходила оттуда только по службе, всем видом показывая, что у неё, в отличие от некоторых, есть голова. Машка терпела. Машка вообще терпела эту войну как большую плохую погоду, и нынешняя погода хотя бы честно называлась своим именем.

Кухня в эти дни превратилась из тыловой службы в передовую. Горячее под дождём — не еда, а лекарство, и Степаныч это понимал лучше любого санупра: варил гуще обычного, возил чаще обычного и лично следил, чтобы каша доезжала кашей, а не холодной глиной. Кухню на переходах вытаскивали из грязи всем миром, без команды и без очереди, — единственный, кажется, вид работ на фронте, на который никогда не приходилось никого назначать.

Пыжов освоился в дождях быстрее старожилов, потому что вопросы у него не размокали.

— Товарищ сержант, а немец тоже мокнет?

— Мокнет.

— А чего ж он тогда не сдаётся?

— А чего ж ты тогда не сдаёшься?

Пыжов задумался надолго и по-настоящему. Ответ он принёс на следующий день, выношенный:

— Так мне домой ближе.

— Вот и воюй в нужную сторону сторону. Чтоб ему стало ближе, чем тебе.

Люди держались по-разному, и по тому, как держались, было видно, кто чего стоит.

Шилов на второй день дождей исчез на три часа и вернулся с рулоном толя — где в сожжённом районе можно найти целый рулон толя, я спрашивать не стал, потому что ответ знал: где-то лежал. Толем перекрыли пулемётные гнёзда, и наше имущество осталось единственным сухим предметом в радиусе километра.

Вечером я застал Рахима за странным: он ходил вокруг позиции, смотрел на землю под дождём — не на лужи, а на то, как они соединяются, — потом взял лопатку и начал резать канавки по какой-то своей логике: здесь прямую, тут с поворотом, там с перепадом, и всё это сошлось в одну канаву, а канава ушла под уклон, в воронку. К утру у всего батальона стояла вода в окопах, а у нас было относительно сухо, и вода уходила сама, журча, как в мирной жизни.

Пришёл Недбайло, постоял, посмотрел на журчание.

— Это как?

— Это Наманган, — объяснил я.

— А у нас можно так?

— Спроси у него.

Недбайло посмотрел на Рахима. Рахим посмотрел на недбайловскую позицию, на его лужи, потом коротко, без единого слова, показал лопаткой: тут, тут и вон туда. Недбайло ушёл копать. К вечеру журчало уже на двух позициях, а через день чужие сержанты приходили к нам смотреть на канавки, как на выставку достижений.

Лопаты в эти дни стали главным оружием фронта. Мои полторы сотни, выбитые ещё в июле под смех снабженцев, работали все до одной: копали водоотводы, резали дёрн на гати, крепили стенки, которые дождь распускал, как старый свитер. И все до одной они были нарасхват — к нам шли одалживаться, как в деревне ходят за солью.

На четвёртый день дождей батальон получил приказ: дорогу на юго-запад не ждать, узел на той стороне леса взять обходом, лесом.

Лес на карте выглядел спокойным зелёным пятном километра на четыре. В жизни он оказался мокрым насквозь миром, где с каждой ветки лило второе небо, под ногами чавкало то, что в сухую погоду называлось тропой, а видимость заканчивалась метров через тридцать, упираясь в серую штриховку дождя между стволами.

Шли повзводно, с дистанцией, с дозорами, и лес глотал колонну по кускам: голову уже не было видно из середины, середину — из хвоста. Клюев вёл свой расчёт следом за моим, и на первом же привале я услышал, как он вполголоса гоняет Пыжова:

— Куда смотришь?

— Вперёд…

— Вперёд я смотрю. Ты смотри вправо. У тебя теперь всей войны — твоя правая сторона, зато вся.

Школа передавалась дальше сама, без моего участия, и слушать это было приятно, как журчание правильной канавки.

Станок в таком грунте не ехал — станок нырял. На первой же сотне метров он зарылся по ось, и мы вчетвером выдирали его из земли, как репку. На второй сотне Гринюк молча снял с плеча две доски, которые тащил от самой стоянки — я ещё утром решил не спрашивать зачем, — и положил их под колёса, одну за другой: станок выкатился на доску, доска закончилась, вторая легла впереди, первую перенесли. Пошло. Не быстро, но пошло — станок катился по доскам, как по своей личной дороге, а дорога перекладывалась вслед за ним.

— Это ж сколько так досок надо, чтоб до Берлина, — прикинул Шилов, перенося очередную.

— Двух хватает, — Гринюк уложил доску в чавкающую колею точным, каким-то укладочным движением. — Если руки есть.

За полчаса к нашей двухдосочной дороге пристроился хвост. Сначала миномётчики со своей плитой — плита в грязи ныряла не хуже станка, — потом санитары с носилками, потом связист с катушкой, которому просто нравилось идти по твёрдому. Шилов, переносивший доски, сам собой оказался при этом движении распорядителем: пропускал, придерживал, объявлял «сначала железо, потом люди» — и его слушались, потому что у человека при досках власть натуральная, не по званию.

— Довнар, — миномётный сержант шлёпал рядом по колее, с завистью глядя, как плита едет. — Продай доску. Одну. У тебя ж две.

— Двумя ходят. Одна — это не дорога, одна — это плот.

— Ну дай хоть до опушки с вами…

— С нами — пожалуйста. Очередь за станком.

Я на эти две доски посмотрел ещё раз, внимательно. Была в них какая-то простая мысль — больше этих досок размером и длиннее этого леса, — но додумывать её было некогда: впереди, в дожде, стучало.

Стучало — это батальон встретился с немцем.

Немец уходил из-под узла тем же лесом и тоже по расписанию дождя, и две колонны нашли друг друга на встречных курсах, вслепую, на тридцати метрах видимости. Дальше началось то, чего одинаково не любят все уставы мира: встречный бой в мокром лесу, где нет ни секторов, ни дистанций, ни флангов, где своих видно не дальше чужих, а чужих не видно вовсе.

Первые минуты такого боя всегда одинаковые — это минуты, когда все стреляют много и куда душа положит. Лес наполнился грохотом, эхо в дожде не гуляло, но грохота хватало и без эха; пехота залегла за стволами и лупила в серое, немец из серого отвечал тем же, и с каждой минутой этой щедрой пальбы обстановка делалась не яснее, а только дороже по патронам.

Ко мне сквозь это приполз связной от комбата с запиской, воды в которой было больше, чем текста: «Пулемёты вперёд. Поддержать».

Поддержать. В лесу, где я своей-то пехоты не вижу, не то что чужой. Огонь поверх голов тут отменялся по условиям местности — головы и ветки шли вперемешку. Значит, работать надо было не громче всех, а точнее всех.

Дождь, отобрав у боя глаза, уши отдал в хорошие руки. Стрельбу в лесу я умел слушать ещё с той войны — там половина ночной работы такая: не видишь никого, а знать надо всё. Звук под дождём садится, глохнет, зато перестаёт обманывать эхом: что слышишь — то и есть, и слышишь ты его оттуда, откуда оно стреляет, а не от трёх сосен сразу.

Я подтянул оба своих ствола к пехоте, положил их в двадцати шагах друг от друга и первым делом запретил стрелять.

— Слушаем. Работаем короткими и только по звуку. Наш стучит редко и басом. Ихний — частит, как швейная машинка на нервах. Всё, что частит, — наше. Всё, что басит, — не трогать, там свои.

— А если молчит? — Пыжов даже в бою оставался собой.

— Молчит — значит, думает. По думающим не стреляем, пусть додумаются отойти.

Работа пошла специфическая: неторопливая, на слух, почти разговорная. Впереди и слева частило — я клал туда три короткие, веером по звуку, и частить переставало: не потому, что я туда попал, а потому, что там понимали — их слышат, и слышат точно. Пехота под это молчание продвигалась от ствола к стволу. Потом частило правее — туда поворачивался Клюев, и снова три короткие, и снова тишина. Немец огрызался наугад, по площадям, срезая ветки над головами, — он-то нас не слушал, он привык воевать глазами, а глаз у него сегодня не было.