Дотянуться до легенды. Трилогия (СИ) - "lanpirot" - Страница 7

И память тут же выдала мне инфу: а потому что официальный приказ, который отменил ношение цветных петлиц в действующей Красной армии и обязал всех перейти на знаки различия зеленого защитного цвета, был издан только в августе 1941 года.

А вот про себя, либо про Колю Сиротинина, память опять не выдала мне ни строчки, ни полстрочки. Вот ведь засада! Ну, ничего, и с такой амнезией можно успешно бить врага. А память, глядишь, и вернётся когда-никогда. А сейчас нужно срочно себя в порядок привести, пока фрицы опять не нагрянули.

Я сунул нос в ушат — вода была холодная, мутная, с плавающими бурыми ошмётками – моей кровью, значит. Но выбирать не приходилось – взял ковш с печки, зачерпнул воды и плеснул себе на грудь. Вода тут же окрасилась в розовый, потом в красный. Начал тереть ладонями — липкая запёкшаяся короста не хотела отходить, но дед Трофим сунул мне в руки какое-то старенькое лыковое мочало.

Ну, вот, откуда я это знаю? Что это именно лыковое мочало? Даже в моём детстве и юности такими уже не пользовались. Надеюсь, что это просыпается память Коли-артиллериста, тело которого я занял. И это было бы просто отлично, а то я со своими знаниями бытовухи сороковых, сразу спалюсь. И свои же меня за это к стенке поставят.

— Дед, — произнёс я, не прекращая мыться, — давай вместе подумаем: что делать-то дальше? Фриц ведь точно вернётся. Ему приказ оберста надо выполнять — меня с почестями хоронить. А я, считай, ещё и не обмыт толком, и не одет, - хохотнул я, стараясь разрядить гнетущую обстановку и приободрить старика.

Старик сидел на лавке, теребил свою жидкую бородёнку и морщил лоб. Было заметно, что мысли у него скачут галопом.

— Может, тебя спрятать? Есть у меня погребок один, заветный – там тебя ни одна собака не найдёт… Фрицы спешат, долго им здесь куковать недосуг. Как только с техникой своей разберутся, да тебя похоронят…

— Вот-вот, дед, а кого они хоронить-то будут? — фыркнул я, обливая себя водой из ковша. — Ты подумай, отец: они же за телом придут, а мертвеца-то нет. И что ты им расскажешь? Воскрес, дескать, покойник?

Я плеснул ещё ковшом, вода струйками стекала на пол, оставляя рыжие разводы.

— Знаешь, что я думаю? — продолжил я, намыливая шею каким-то обмылком, найденным на полке. — Надо было того унтера, что давеча приходил, придушить. Тихо и быстро, а в его форме и выбираться сподручнее.

Дед Трофим так и подскочил на лавке.

— Да что ты мелешь, соколик! Да ты ж весь из себя голый был! А у него автомат! Да и внутрь он не заходил… Не-е-е, не успел бы ты ему шею свернуть, - мотнул головой старик. - А ён бы такой хай поднял, что сбежались бы фрицы со всей округи. А ты ж, сынок, без ствола, и без портков — что ты им сделаешь?

Я тяжко вздохнул - так-то старикан был прав, за Супермена я конкретно не вывезу.

— Ладно, согласен, - признал я. – Только насчет ствола ты не прав, старый – кое-какой у меня имеется…

— А ты его, милок, побереги, энтот ствол-то, - старик мелко-мелко засмеялся, сразу сообразив, о чём речь. – Пригодиться еще – какие твои годы? Енто мне тот ствол уже только до ветру ходить…

А дед-то еще тот стендапер – умеет настроение поднять.

— Обязательно воспользуюсь твоим советом, старый, - хохотнул я. – Но, если опять кто придёт, ты в баню под любым предлогом затяни. Главное, чтобы он один был. А я уж тут с ним разберусь – без шума и пыли.

Дед внимательно слушал и кивал.

— Тебя, дед Трофим, я свяжу. И рот заткну, чтобы подозрения отвести. Понял? Мертвеца-то ты им предъявить не сможешь.

Старик часто-часто моргал, переваривая информацию.

— Не смогу, - согласился он с моими доводами.

— Скажешь, мол, напали на тебя «комиссары», чуть жизни, как пособника врага, не лишили. А вашего солдата - убили, и мертвое тело забрали с собой. Понимаю, что план так себе – шитый белыми нитками, но ничего путного больше в голову не приходит, - честно признался я.

Дед Трофим долго молчал, потом покачал головой.

— Ох, сынок… Мне-то все одно – сколько жизни той осталось? А тебе, авось, и повезет… Ты вон – с того свету вернулся, глядишь, и сейчас Господь не оставит. Согласный я на твою плану!

Не успел дед закончить свою речь, как с улицы опять донесся звук шагов.

— Ой, батюшки… — прошептал старик. — Опять идут…

Я вновь сиганул на полку и растянулся на спине, изображая покойника. Только еще ковш с собой прихватил, тяжёлый, на длинной рукоятке, выдолбленный из цельного куска дерева. Таким если по кумполу заехать – враз сознание из любого врага вышибешь.

— Лежи, сынок, не шевелись! — Дед вновь набросил на меня гимнастёрку, а я поправил, чтобы видна была входная дверь.

Кто-то остановился перед дверью, а затем потянул её на себя. Я затаил дыхание, но сердце всё равно заполошно колотилось где-то в горле. Как бы фриц не услышал. Дед Трофим застыл посреди бани, сгорбившись и неотрывно смотря на дверь.

— Не дрейфь, отец! — прошептал я, чуть слышно. — Прорвёмся.

И в этот момент дверь скрипнула, открываясь нараспашку...

[1] «Ладанка» — неофициальное название солдатского медальона, перекочевавшее еще из царской армии. Их носили на шее на шнурке, напоминая церковную ладанку.

[2] Обложка комсомольского билета стала красной только с 1956 года.

Дверь распахнулась — и я стиснул в кулаке рукоять ковша, готовый садануть фрица по кумполу в любой удобный момент со всей дури. В голове мелькнула запоздалая мысль: а что, если он будет в каске? Хотя приходящий до этого унтер был в обычной полевой пилотке. Ладно, разберусь по ходу пьесы.

Я приготовился, но в дверном проёме мелькнула не форма цвета фельдграу, а темная кофточка, длинная юбка и черный траурный платок, накинутый на голову и плечи, из-под которого выбивались седоватые пряди, - в баню, вместо ожидаемого фрица, вошла женщина.

Лет пятидесяти, может, чуть больше. Лицо — бледное, заплаканное, в руках — узелок из старенькой застиранной ткани. Женщина переступила порог, оглядела баню торопливым испуганным взглядом — и её глаза остановились на мне. Вернее, на мертвом теле, накрытом окровавленной гимнастёркой.

Это не фрицы – я выдохнул, унимая нервную дрожь, и тут вдруг осознал, что лежу на полке практически голый. Гимнастёрка, которой меня накрыл дед, прикрывала лишь голову, грудь и часть живота, а дальше... Ну, сами понимаете… Чтобы отвлечь внимание врага – самое оно, но сейчас…

А сейчас со мной случилось странное: по лицу словно жар разлился. Щёки вспыхнули, уши запылали, и я почувствовал, как краснею — словно сопливый школьник, которого застукали у дырки в баню, подглядывающим за девчонками. Стоп. Что?!

Я-то с какого перепуга краснею? Ведь совсем не пацан уже – за полтинник перевалило! Я ж такое в жизни видел, чего этой женщине даже в кошмарных снах не приснится. Не должно со мной такой оказии произойти… И тут до меня дошло: не я это краснею – это реакции моего молодого тела.

Я попытался взять себя в руки, но тело не слушалось, стараясь довлеть уже и над моими чувствами. Оно реагировало так, словно я действительно был двадцатилетним парнем, который впервые оказался в такой ситуации — голый, перед незнакомой женщиной, да ещё и в бане.

Я продолжал краснеть и смущаться, причём, одновременно понимая, что я — старый циник, совершенно не испытываю никакого стыда. Ощущения были такими, словно я разделился — моё сознание жило отдельной жизнью, а реакции тела существовали сами по себе со своими рефлексами, инстинктами, стыдом.

«А вот это уже непорядок, — подумал я, — эту проблему следовало срочно решать. Иначе, в один прекрасный момент, такой раздрай может закончиться очень плохо...»

Дед Трофим, до которого дошло, что это не немцы, зашипел на вошедшую бабу с облегчением:

— Олька, ты что ль? Фух, напужала-то как! Я ведь думал — опять они, ироды… - И старикан обессиленно плюхнулся на лавку. – Чего надыть?