Смерть: История призрака (ЛП) - Хан Мина - Страница 2

Но память о былом величии семьи сохранилась — мерцая, словно фантастический мираж, она завораживала всех вокруг.

Отец Насрин был профессором математики в местном колледже. Государственная служба обеспечила ему небольшой дом и ещё меньшую зарплату — вполне достаточную для вдовца и его единственной дочери.

Однажды вечером Сайид Чоудхури — обеспеченный представитель среднего класса и прямой потомок Алока — привёл в гости своего американского кузена.

Они сказали, что пришли просто поговорить об интеллектуальных вещах.

Насрин подала им чай.

Матин сразу же заинтересовался ею. Позже он признался, что её застенчивость пробудила в нём желание. Её длинные волосы — шёлковая чёрная завеса, спускавшаяся по спине, — питали его фантазии.

Не прошло и недели, как он сделал ей предложение.

Насрин вспомнила его тяжёлые отвисшие щёки, покрытую оспинами кожу и выпирающий живот, натягивавший рубашку, — и отказала.

Отец вздохнул.

— Доченька, будь благоразумной, — сказал он. — Я становлюсь старше с каждым днём и никогда себе не прощу, если умру, так и не выдав тебя замуж. После моей смерти муж будет заботиться о тебе.

Профессор сказал, что предложение Матина — лучшее, на что она, бедная дочь учителя, вообще могла рассчитывать. Более того, Матин был даже лучше, чем можно было ожидать: успешный американский бизнесмен, да ещё и из рода Чоудхури.

Отец взял в библиотеке колледжа книгу с картами и показал Насрин Нью-Йорк.

Он казался таким далёким, таким нереальным — маленькое цветное пятнышко на странице, которую можно было перевернуть и забыть.

Матин приходил почти каждый день, принося сладости и книги. Он рассказывал удивительные истории об Америке: о сияющих зданиях, уходящих в небеса; о чистых магазинах с кондиционерами, где было столько невероятных вещей — например, свитера для собак и носки с бубенчиками; о подземных поездах, перевозящих миллионы людей.

Он смеялся и говорил, какой он счастливчик.

В конце концов, именно он выиграл американскую визу в лотерею.

Её подруги завидовали: она уезжала за границу, в край изобилия, где никто не голодал и не носил заношенных до дыр сари. Каждая из них слышала истории об Америке от счастливого родственника, которому удалось добраться до этой далёкой страны.

Одна из подруг заметила её печаль и сказала:

— Э-эх! Не понимаю, зачем ты так убиваешься? Сын двоюродного брата мужа моей сестры говорит, что в Америке возможно всё. Ты только видела бы его машину — помидорно-красная, блестящая, без крыши. Совсем новая! Я фотографию, которую он прислал, видела.

Но когда по щекам Насрин скатились две крупные слезы, девушка смягчилась.

— Не переживай ты так, — сказала она. — Новый муж, новый дом... тебе будет некогда скучать по этому старому месту.

Матин и Насрин поженились меньше чем через месяц. Отец потратил большую часть своих сбережений, чтобы купить ей три комплекта золотых украшений в качестве свадебного подарка.

— Хотелось бы мне сделать для тебя больше, — сказал профессор Насрин. — Но, по крайней мере, теперь Чоудхури будут знать, что получают девушку из достойной семьи.

Насрин парит перед свадебной фотографией в рамке, выставленной на самом видном месте на каминной полке в гостиной.

На Матине длинный белый свадебный наряд с золотой вышивкой и свободные брюки. На голове розовый шёлковый тюрбан, на шее — тяжёлая цветочная гирлянда. На Насрин красно-золотое бенаресское сари, такая же цветочная гирлянда и почти все её золотые украшения. Она стоит рядом с ним.

Вернее, почти скрыта за его массивной фигурой.

Толстые губы Матина растянуты в самодовольной улыбке, он крепко держит её за руку, а она широко распахнутыми от паники глазами смотрит прямо в объектив.

— Мне не нравится эта фотография, — говорит Мария, неожиданно вырывая Насрин из воспоминаний.

Матин смеётся. Смех у него грубый, неприятный.

— Почему? Ревнуешь?

— Нет, — отвечает она, едва сдерживая дрожь. — Но твоя жена словно смотрит на меня. Наблюдает за мной.

Её слова, трепещущие от страха, заставляют Насрин улыбнуться. Внутри вспыхивает маленькая искра мелкого, почти постыдного удовольствия.

Часть её чувствует вину.

Но иногда это была единственная радость, которая ей оставалась.

— Не говори глупостей, — бросает Матин и, тяжело топая, уходит. — Приготовь нам что-нибудь на обед. Я ненадолго в контору.

Он оставляет Марию сидеть на бугристом коричневом диване, всё ещё разглядывая фотографию.

Через некоторое время она пожимает мягкими округлыми плечами и с трудом поднимается. Затем начинает ходить из комнаты в комнату, насвистывая какую-то мелодию.

Насрин следует за ней, держась так близко, что, будь она жива и дыши, Мария почувствовала бы на шее тёплые струйки её дыхания.

Она наблюдает, как женщина перерывает шкафы и ящики, заглядывает под матрас и кровать и даже проверяет туфли Матина.

Насрин начинает нервничать.

Мария достаёт из старой мужской туфли, спрятанной в глубине шкафа, деньги, пересчитывает их и осторожно кладёт обратно.

Правая рука Насрин взлетает ко рту.

Почему ей самой никогда не приходило в голову сделать то же самое?

Боже, при жизни она была не больше чем покорной коровой, которую спокойно вели на бойню.

Нетерпение внутри нарастает, словно пар в закипающем чайнике, когда Мария обнаруживает в шкафу спальни запертый сейф Матина, а на верхней полке — его банковскую книжку.

Она открывает шкафчик в ванной и внимательно изучает все лекарства и тоники, которые там хранятся.

Насрин заглядывает через её плечо и смеётся, увидев набор Матина для окрашивания волос.

Столько мало волос — и столько тщеславия.

В полдень Мария торопливо направляется на кухню и достаёт из холодильника помидоры, огурец, сыр и мясную нарезку для обеда.

Насрин бросается вперёд и оказывается прямо перед её лицом.

— Не останавливайся! Здесь ещё столько всего можно найти. Ты ещё не нашла меня!

Мария замирает и склоняет голову набок. Она тяжело и часто дышит, а её взгляд мечется по пустой комнате.

Насрин глубоко вдыхает и пытается снова:

— Я здесь. Я не хотела тебя напугать.

Для верности она осторожно проводит рукой по пухлой щеке Марии.

Никакой реакции.

Глаза Насрин наполняются слезами, и она опускает голову, окончательно признавая поражение.

Даже после смерти она не способна распоряжаться собственной судьбой.

Через мгновение Мария качает головой, и напряжение в её позе спадает. Она торопливо подходит к раковине, шепча молитву.

Поставив продукты на столешницу и произнеся последнее слово, она осеняет себя крестным знамением и принимается за обед.

Взгляд Марии то и дело перескакивает с кухонных часов на дверь конторы, пока она нарезает лук, помидоры и огурцы.

Ужас — холодный и липкий — пропитывает Насрин изнутри.

О Боже, только не это.

Всю свою супружескую жизнь она провела рядом с Матином, словно приклеенная к нему, а теперь и после смерти обречена преследовать его… и всё это без всякого удовлетворения.

Она тяжело опускается на стул у кухонного стола и наблюдает за работой Марии.

Именно здесь она проводила большую часть своего времени, а теперь её место заняла другая женщина.

Всего за один день.

Насрин внимательно смотрит на Марию, невольно сравнивая себя с ней.

Мария невысокая, округлая, с мягкими плавными формами. Она тихонько напевает весёлую мелодию и покачивает полными бёдрами в такт музыке.

Перед смертью стройность Насрин превратилась в болезненную худобу.

Близость между мужем и женой становилась всё реже.

Когда Матин всё же снисходил до неё, он неизменно жаловался на то, какая она сухая и неподатливая.

— Это всё равно что пытаться заниматься любовью с костлявой рыбой, которая уже давно сдохла, — говорил он. — Никакой жизни, одни кости: только впиваются и причиняют боль.

В такие моменты Насрин отворачивалась к стене.