Эксперимент вне расписания (СИ) - Горелик Елена Валериевна - Страница 12

Петр стоял на юте. Подошвы сапог скользили по обледенелому настилу палубы. На нем был простой холщовый матросский бострог, насквозь пропитанный соленой ледяной пеной. Пальцы сводило судорогой от стужи, но он мертвой хваткой держал мокрое перо румпеля.

— Лево руля! — орал он в ревущую хмарь. — Держи в бейдевинд! На камни вынесет!

Но навстречу ему из водяной пыли вставали не шведские фрегаты адмирала Ватранга. Из пены поднимались тени. Тысячи, сотни тысяч теней. Мужики в рваных сермягах, с железными заступами и топорами в руках. Они стояли по пояс в гнилой топи, и лица их были землистыми, как могильная глина.

— Зачем ты нас сюда согнал, государь? — шелестели их голоса сквозь рев бури, перекрывая пушечные раскаты. — Костьми нашими берег мостил. Вода под нами, вода над нами… Зачем живых в трясину бросал?

— Молчать! — хрипел Петр, захлебываясь горькой соленой волной. — Город ставлю! Окно в Европию рублю! Вы прах, а дело мое — в вечность!

— А где флот твой, батюшка? — раздался вдруг за спиной тихий, насмешливый голос.

Петр обернулся. У грот-мачты на сырых канатах сидел царевич Алексей. Чахоточный, худой, в длинном черном монашеском подряснике. На тонкой шее темнела багровая полоса от петли. В узких пальцах царевич держал щепку — обломанную деревянную модельку бота — и ковырял ее ржавым гвоздем.

— Сгнил твой флот, батюшка, — проговорил Алексей, поднимая на отца мертвые, оловянные глазные яблоки. — Ты глаза закрыл — и корабли твои в гаванях червь источил. Лиственница перепрела, паруса истлели. А люди в лапти обулись и назад по слободам разбрелись. Не нужна твоя Голландия мужику. Мужик хлеба просит да покоя.

— Врешь, щенок! — взревел Петр, бросаясь к сыну с пудовыми кулаками. — Сам тебя породил, сам до корня изведу!..

Но кулак пробил пустоту. Палуба под ногами с треском разошлась.

Корабль лопнул, как скорлупа. Петр рухнул в черную ледяную бездну Ладожского озера. Вода хлынула в глотку, сдавила грудину железным обручем. Он шел ко дну. Тяжелые ботфорты тянули вниз, тина путалась в пальцах.

А прямо над ним, сквозь толщу зеленого льда, вспыхнули три круглых солнца — три белых беспощадных ока, заливавших бездну мертвым огнем. И огромные стальные щипцы, спустившись сверху, пробили лед и вонзились в его нутро, вырывая из живой плоти раскаленные камни.

Боль вернулась. Но это была уже не мутная горячка гниения — это была ясная, острая, режущая боль стали, очищающей тело от скверны.

Часть III. Сталь и плоть

— Пульс восемьдесят, ровный. Дыхание глубокое. Корнеальные рефлексы угасли. Анестезия полная, Сергей Петрович.

Федоров не ответил. Он стоял над телом распростертого исполина, держа в пальцах узкий брюшистый скальпель.

В операционной стояла мертвая тишина, нарушаемая лишь шипением автоклава за перегородкой. Двери были заперты на засовы. У входа застыли два чина жандармского дивизиона с обнаженными шашками. Профессор отдавал себе отчет: если этот пациент на столе скончается, рухнет не просто династическое равновесие. Рухнет фронт, и смута захлестнет столицу.

Но для хирурга у стола не существовало монархов. Существовало операционное поле, ограниченное четырьмя полотняными простынями, схваченными цапками.

Анатомия этого гиганта поражала. Федоров, видевший за четверть века сотни рассеченных тел — от холеных гвардейских офицеров до чахоточных нижних чинов, — никогда не сталкивался с подобным костяком.

Грудная клетка Петра была слишком узкой для двухметрового роста, но ребра — массивными, толстыми, словно дубовые шпангоуты. Мышцы брюшного пресса, несмотря на возраст и лихорадку, сохраняли плотность пенькового каната. На коже правого плеча белел старый, глубокий рубец.

— Начинаю разрез, — негромко произнес Федоров.

Лезвие скальпеля с сухим шелестом рассекло кожу и подкожную клетчатку строго по белой линии живота — от лонного сочленения на четыре сантиметра к пупку.

Кровь выступила густая, темная — венозный застой сказывался мгновенно.

— Зажимы. Сушите.

Ассистент перехватил кровоточащие сосуды тонкими пинцетами Пеана, операционная сестра промокала рану марлевыми тупферами. В воздухе встал тяжелый дух вскрытого живого тела, смешанный с парами карболки.

Федоров действовал с виртуозной, механической точностью. Ни одного лишнего движения. Прямые мышцы живота были разведены тупыми крючками Фарабефа без малейшего повреждения волокон. В глубине обнажилась предпузырная клетчатка.

— Внимание. Складку брюшины отодвигаем кверху. В брюшную полость не проникать ни на миллиметр, дабы избежать разлитого перитонита, — вполголоса напомнил профессор. Пальцем в резиновой перчатке он бережно отслоил жировую ткань.

На дне раны показалась передняя стенка мочевого пузыря. Она была багрово-синей, истонченной, готовой лопнуть от колоссального давления.

— Троакар с резиновой трубкой.

Хирург одним выверенным движением проколол стенку органа трехгранной иглой. В подставленный эмалированный таз с глухим напором хлынула струя мутной, темно-бурой жидкости с резким аммиачным запахом. Пол-литра… литр… почти полтора литра яда, отравлявшего кровь монарха последние дни.

Стенки органа опали, багровое напряжение спало.

— Расширители. Вскрываем просвет.

Федоров наложил две шелковые держалки и рассек стенку пузыря скальпелем. Введя внутрь указательный и средний пальцы правой руки, он замер.

Его лицо под полотняной шапочкой окаменело.

— Что там, Сергей Петрович? — не удержался Боткин, заглядывая через плечо.

— Не уретральный камень, коллега. Здесь настоящая каменоломня.

Федоров нащупал твердую, как кремень, шероховатую преграду. Осторожно, щадя изъязвленную слизистую, он ввел в полость пузыря ложкообразные щипцы — литотомический зажим.

Металл глухо скрежетнул о камень. Звук был отчетливым, сухим, словно в глубине раны сошлись две речные гальки.

— Держите края раны зеркалами.

Мускулы на предплечье хирурга натянулись. Плавным, полувращательным движением он повлек инородное тело наружу.

С влажным щелчком зажим показался на свет.

В его губках был зажат чудовищный коралловидный конкремент размером с крупное гусиное яйцо. Черно-бурый, бугристый, с острыми шипами оксалатов, врезавшихся в слизистую оболочку. Это страшное образование годами рвало плоть царя, преграждая путь влаге, порождая адские рези при каждом движении и шаге.

Федоров разжал зажим. Тяжелый камень с костяным звоном упал в почкообразный лоток.

— Первый, — бесстрастно произнес профессор. — Ложку Фолькмана. Проверим карманы.

Следующие четверть часа операционная жила мерным, слаженным ритмом артиллерийской батареи. Ни единого праздного слова. Хирург извлек из полости еще два камня поменьше — величиной с волошский орех — и целую горсть острого песчаного гравия.

— Промывание теплым раствором азотнокислого серебра один к тысяче. Полость санировать тщательно.

Федоров на мгновение разогнул спину. Лоб его блестел от испарины, но пальцы оставались твердыми, как тиски.

— Дренаж по Пеццеру через контрапертуру в левой подвздошной области. Стенку пузыря ушиваем наглухо двухрядным узловым швом. Кетгут номер три. Брюшину не захватывать.

— А фасцию и апоневроз? — уточнил старший ассистент.

— Послойно шелком. Кожу — скобками Мишеля.

Через тридцать минут на животе первого императора России белел ровный, десятисантиметровый шов, стянутый блестящими никелевыми скобками, из-под которого выходила толстая дренажная трубка, уходящая в стеклянную банку под столом.

Федоров стянул с рук резиновые перчатки. Они с сухим хлопком упали в таз.

— Снимите маску. Камфору подкожно, согреть конечности грелками. Доктор Боткин, каков статус?

— Пульс восемьдесят два, наполнение удовлетворительное, дыхание ровное, — Боткин вытер платком шею, его пальцы заметно дрожали. — Сергей Петрович… вы совершили чудо. В пятьдесят два года, при таком разлитом уросепсисе…