Эксперимент вне расписания (СИ) - Горелик Елена Валериевна - Страница 2

Под потолком завыло. Звук был мерзкий, похожий на визг пилы по ржавому железу. Воздух в лаборатории мгновенно сгустился, запахло не озоном, а сыростью, затхлой речной тиной, старым подвалом и копотью сальных свечей. Свет ламп мигнул, пожелтел, по стенам поползли тени.

Ванна в центре бокса вспыхнула коротким, ослепительно-белым беззвучным разрядом.

И все стихло.

«Аквариум» был пустым. Мокрые стропы покачивались, роняя редкие тяжелые капли на металлическое дно.

— Получилось… — Макс нервно рассмеялся, отирая лоб. — Видал, Лиамушка? А ты скулил! Выход точный. Он на льду. Сейчас включу картинку с его зрительного нерва…

Лиам в это время смотрел на системный монитор состояния. Его глаза расширились, а кровь отхлынула от лица так резко, что закружилась голова.

На экране горела одна-единственная короткая строка, обведенная траурной черно-красной рамкой:

ОШИБКА ИНИЦИАЛИЗАЦИИ. ПРОГРАММНЫЙ МОДУЛЬ НЕ ЗАГРУЖЕН. АВАТАР: ОТКЛОНЕН НОСИТЕЛЕМ.

— Макс… — позвал Лиам севшим, хриплым голосом.

— Подожди, помехи в оптике идут, снег там у них, что ли…

— Макс, аватар не загрузился.

Максим замер. Медленно, словно у него заклинило шею, повернулся к экрану:

— Что значит — не загрузился? Там же пустая болванка. Чистый биологический носитель. Он не может ничего «отклонить», там нечему сопротивляться…

— Смотри на график мозговой активности, идиот!

На нижнем мониторе кривая энцефалограммы не просто ползла — она взрывалась. Линии ломались под самыми разными углами, показатели зашкаливали за предельные значения. Все доли мозга — лобные, височные — полыхали на схеме багровым огнем ярости, боли и запредельного шока.

— Он не пустой, — шептал Лиам, цепляясь побелевшими пальцами за край стойки. — Мы не просто вырастили плоть. Ты создал точную копию его костей, его крови, его болячек, измотанных нервов… И континуум втянул его. Сам. Всю структуру.

Макс смотрел на монитор, и его колотило крупной, некрасивой дрожью:

— Лиам… Кто там?

— Кто-кто… — Лиам поднял на друга безумные глаза. — Государь император Петр Алексеевич там. Живой.

Глава 1

Часть I. На невском льду

Мороз был не просто лютый — почти ядовитый. Такой бывает в Петербурге только в январе, когда с залива тянет сырой балтийский сквозняк, игольчатый и колючий, прошивающий насквозь самое толстое сукно и собольи меха.

Над Невой стоял глухой звон. Гудели колокола Петропавловского собора — там, за белой равниной замерзшей реки, где в морозной дымке золотой иглой колокольни вспарывал сизое небо собор. Отвечали колокола Исаакия, подпевали Адмиралтейство и Спас-на-Сенной. Звук дробился, вибрировал в ледяном стеклянном воздухе, смешиваясь с конским храпом и мерным скрипом сотен валенок и сапог по сухому насту.

У самого края деревянного помоста, настланного прямо поверх метрового невского льда напротив Зимнего дворца, стоял император Николай Александрович. Он сильно озяб. Серая генеральская шинель с погонами полковника — та самая, простая, в которой он привык ходить в Ставке — почти не спасала от подбирающегося под колени холода. Аккуратно подстриженная бородка и усы государя густо покрылись курчавым белым инеем. Руки в тонких замшевых перчатках он держал сложенными на груди, стараясь не дрожать перед выстроившимися в каре шеренгами кавалергардов и преображенцев.

Рядом, тяжело дыша в соболиную муфту, пребывала императрица Александра Федоровна. Ее худое, продолговатое лицо с поджатыми губами казалось восковой маской. Она молилась — губы непрестанно шевелились.

Одиннадцатилетний цесаревич Алексей стоял чуть позади. Его поддерживал под локоть великан-боцман Деревенько. Мальчик был бледен той прозрачной белизной, которая до смерти пугала всех во дворце: недавнее кровоизлияние в ногу отступало медленно, каждый шаг давался ему с трудом, но не явиться на водосвятие в день Богоявления Господня наследник престола не мог. Это сочли бы дурным предзнаменованием.

А дурных предзнаменований и без того хватало.

Шел 1915 год. Война, которую начинали с молебнами и патриотическим восторгом, с криками «На Берлин!», обратилась в вязкую, кровавую, чавкающую жижу окопов. Из Ставки от дяди, великого князя Николая Николаевича, шли депеши одна мрачнее другой: снарядов нет, винтовок не хватает, под Карпатами войска замерзают в траншеях, австрийцы держат оборону зубами, а в тылу воруют интенданты и шепчутся по салонам Петрограда о шпионах, измене и глупости верховной власти.

Николай тяжело вздохнул, выпустив клубок белого пара. «Господи, спаси и умири Россию… Дай сил вынести…»

Митрополит Петроградский Владимир, величественный и ветхий старец в парчовом саккосе, усыпанном речным жемчугом, принял из рук протодиакона массивный серебряный крест с частицей Животворящего Древа. Певчие Придворной капеллы, переминаясь в подшитых валенках, дружно, мощно грянули праздничный тропарь:

— «Во Иордане крещающуся Тебе, Господи, Троическое явися поклонение!..»

Митрополит, сгибаясь под тяжестью лет и облачения, трижды погрузил крест в темную, парящую на морозе воду проруби. Вода в Иордани была глубокая, черная, лоснящаяся, пахнущая гнилой травой и речным илом.

И в этот самый миг — когда последний звук молитвы замер в морозном мареве — под ногами молящихся ухнуло.

Это не было похоже на выстрел орудия или подрыв фугаса. Это был звук, с каким ломается вековой дуб во время бури, только помноженный в тысячу раз: сухой, трескучий, раскатистый удар, прошедший по всему телу от пяток до затылка. Метровый невский лед подо львиным спуском дрогнул. Несколько дам в свите вскрикнули. Кавалергарды первой шеренги инстинктивно вскинули карабины, лошади конвоя заржали, запрядали ушами, сбиваясь в кучу.

— Стоять! Смирно! — хрипло гаркнул великий князь Николай Николаевич, возвышавшийся над строем своей двухметровой фигурой.

Вода в проруби вдруг яростно, со свистом взбурлила. Из круглой полыньи, взламывая доски деревянного настила, с ревом ударил фонтан кипящих брызг и густого, непроглядного белого пара. Он пах не рекой — он вонял старым погребом, серой и горелым сукном.

Пар заклубился, раздался вширь, закрывая помост. И прямо из этой клубящейся белизны на обледенелые доски помоста, ломая хлипкие перила, с тяжелым, мокрым стуком вывалилось нечто огромное.

Оно упало на четвереньки, скорчившись, сотрясаясь от страшного, рвущего внутренности кашля.

Шеренга преображенцев отшатнулась. Звякнули затворы винтовок — рефлекс солдат сработал быстрее рассудка.

— Не стрелять! — крикнул Николай Александрович. Голос его дрогнул, но прозвучал отчетливо. — Назад! Всем назад!

Пар медленно оседал на морозе, оседая инеем на шинелях.

На настиле, прямо у края проруби, лежал человек. Точнее — исполин. На нем не было ничего, кроме длинной, до колен, мокрой рубахи из грубого крестьянского холста и полотняных портов. Босые, синюшные от холода ноги с длинными узловатыми пальцами судорожно скребли по мерзлому дереву.

Человек задыхался. Грудь его ходила ходуном, вздымаясь так высоко, будто внутри работали кузнечные мехи. Он захлебывался воздухом, рвал его в себя черным оскаленным ртом, и каждый вдох сопровождался клокочущим, свистящим хрипом — так дышат умирающие в холерных бараках.

— Господи, помилуй… — прошептал старый митрополит, роняя кропило прямо на лед. — Господи, спаси раба Твоего…

Существо на помосте вдруг замерло. Пальцы впились в доски настила, почти вонзаясь в дерево. Исполин медленно, с хрустом суставов стал подниматься на колени.

Мокрые черные волосы, грубо остриженные прядями, облепили его череп. Голова запрокинулась. Правая половина лица была страшно, уродливо сведена судорожным тиком: щека дергалась вверх, к виску, обнажая крупные, желтые, хищно стиснутые зубы.