Эксперимент вне расписания (СИ) - Горелик Елена Валериевна - Страница 25

Ленин зашагал по комнате, загибая пальцы:

— Первое! Напомнить, что Петербург построен на костях ста тысяч замученных, сгнивших в болотах крепостных мужиков! Украинцам — напомнить про Батуринскую резню, нужно вбить этот клин намертво! Напомнить казни, где царь лично, пьяный, топором рубил головы стрельцам на Красной площади!.. Второе! — продолжал он, ускоряя темп. — Сыноубийца! Он не пожалел собственного первенца! Царевича Алексея запытал насмерть в каземате собственными руками ради укрепления личной тирании! Ежели он родного сына замучил — пожалеет ли он ваших сыновей в мерзлых окопах Польши? Он пришел не спасать, а загнать вас под немецкие пулеметы, вымостить вашими трупами дорогу к новым орденам для генералов!.. Третье! — голос Ленина зазвенел фанатичной страстью. — Крепостничество! Напомнить, кто ввел подушную подать! Кто приписал крестьян к заводам навечно, сделав их рабами уральских заводчиков! Кто запретил мужику уходить от помещика, дозволил продавать людей как скот и рвал ноздри за неповиновение! Петр — это возвращение вековой тьмы, розги, шпицрутенов и каторги!

Ленин наклонился над столом, глядя прямо в глаза Крупской:

— Пиши, Надя, четкий лозунг для прокламаций: «Царь-плотник строит гроб для русского народа!» Распространять на Путиловском, на Обуховском, в Кронштадте среди матросов!

— А как быть с армией? — робко вставил Зиновьев. — Ведь там молебны служат… Гвардия под Лодзью в штыки пошла с его именем…

— Разлагать! — отрезал Ленин. — Через большевистские ячейки в запасных батальонах в Петрограде! Запасные полки в столице — это наш главный резерв, там сидят мужики за сорок, они на фронт не хотят, они дома землю пахать хотят! Объяснить им: Петр пришел — значит, никакой демобилизации не будет! Война будет идти десять лет, до последнего мужика, как его Северная война длилась двадцать один год! Хотите двадцать один год гнить в окопах⁈ Хотите, чтобы ваши деревни вымерли от тифа и голода, пока старый безумец штурмует Кенигсберг? Архиважно вбивать клинья между ним и солдатами! Пиши, Надя: «Солдат! Воскресший тиран требует твоей крови! Он пришел за твоей жизнью, чтобы спасти троны британских и французских капиталистов! Штык в землю! Братание на фронте! Долой старого палача, долой нового палача, да здравствует власть Советов рабочих и солдатских депутатов!»

Ленин выпрямился, тяжело дыша. Лицо его осунулось, но в глазах горела несокрушимая, фанатическая воля.

— Шляпникову передать экстренно: связаться с Межрайонкой, с левыми эсерами, со всеми анархистскими группами. Координировать удары. Печатать листовки подпольно день и ночь. Бросить все партийные кассы, все средства на агитацию в войсках столичного гарнизона. Нам нужен взрыв до того, как этот восставший тиран выйдет из лазарета и доберется до Генерального штаба! Если мы упустим время — мы упустим революцию навсегда! За работу, товарищи! За работу!

Крупская быстро строчила шифр, Зиновьев, торопливо одевая пальто, бросился к выходу — отправлять курьера на вокзал, а Ленин снова подошел к темному швейцарскому окну.

Он вглядывался в промозглую европейскую мгла, туда, на восток, где за тысячи верст, скованная льдами и войной, лежала Россия. Великий теоретик революции чувствовал: на шахматной доске истории появилась фигура, ломающая все правила материалистической диалектики. И чтобы свалить этого титана, революции придется пустить в ход самые ядовитые, самые страшные клыки.

Часть IV . Анатомия гнили

В Малахитовой гостиной Зимнего дворца пахло не царским покоем, а бойней.

Острый, тошнотворный дух свежей крови, вытекавшей из размозженного черепа Распутина, смешивался с запахом бездымного пороха, винным перегаром мужицкого кафтана и ледяным балтийским ветром, ворвавшимся в распахнутые настежь окна. С Невы летела мелкая, сухая снежная крупа, оседая на зеркальной полировке малахитовых полуколонн, на обломках разнесенного в щепы стула и на неподвижных яловых сапогах убитого старца.

Андрей Воронов, морщась от внезапно пробившей резкой боли в правом плече, здоровой рукой помогал двум дюжим матросам Гвардейского экипажа — немым, с побелевшими от ужаса лицами — заворачивать огромное тело Распутина в серую просмоленную парусину. Матросы действовали споро, по-флотски, не поднимая глаз на стоявшего у камина исполина: перетянули тюк крепким пеньковым линем, продели сквозь узлы тяжелую чугунную колосниковую решетку, снятую с каминного пода.

— Концы крепите морским узлом, дурни, — негромко, страшно бросил Петр, не оборачиваясь. — Чтоб сия падаль на дне лежала крепко. В полынью за Елагиным островом, где фарватер глубок и течением в залив тянет. Карету брать без гербов. И чтоб ни одна б… ни одна душа в карауле не вякнула. Кто рот раскроет — язык клещами вырву.

— Слушаемся, Ваше Величество… — сипло выдохнул старший матрос-унтер, перекрестился трясущейся рукой на угол с иконой и, подхватив с напарником тяжелый, сочащийся темной жижей куль, потащил его через потайную дверь черного хода.

Следом двое лакеев в суконных фартуках, дрожа всем телом и поминутно всхлипывая, на коленях оттирали персидский ковер опилками и уксусом, соскабливая с малахита липкие бурые ошметки.

Четверо лейб-гвардейцев бережно, на носилках вынесли потерявшую сознание императрицу через анфиладу в ее покои; лейб-медик Боткин спешно готовил инъекцию морфия и бромистые соли, шепотом умоляя царя дозволить немедленную отправку государыни в Царское Село под строгий надзор сестер. Петр лишь махнул тяжелой рукой: «С глаз долой».

Теперь в гостиной остались только трое, остальных выставили за дверь.

Петр стоял у камина, опершись на дубовую трость. Лицо его было серым, тяжелым, как гранитный валун. Свежий хирургический рубец на животе ныл тупой, пульсирующей болью — тело напоминало о пределе человеческих сил, но глаза горели ясным, бритвенно-стальным огнем.

Напротив, за круглым столом красного дерева, сидел Николай II.

Царя трясло. Он снял китель, оставшись в белой рубахе с расстегнутым воротом. Пальцы государя, испачканные чернилами, судорожно сжимали золотое перо. Перед ним лежал длинный лист плотной гербовой бумаги с двуглавым орлом. Рука Николая плясала по листу, выводя неровные, ломаные строчки. Каждая фамилия давалась ему так, словно он собственноручно подписывал приговор своему двадцатилетнему царствованию. Впрочем, по сути, так оно и было.

Поручик Воронов стоял чуть поодаль, привалившись плечом к дверному косяку, держа под мышкой папку с последними сводками Ставки, которую был вынужден уронить на пол, чтобы выхватить наган по приказу того, Первого. Теперь одна часть драмы завершилась, и бумаги стали важнее свинца.

— Ну? — Петр сделал шаг к столу. Трость сухо стукнула о паркет. — Долго еще корябать будешь, писарь полковой? Подавай роспись!

Николай вздрогнул, выронил перо — на бумагу упала жирная черная клякса — и обеими руками пододвинул лист предку. Голос нынешнего царя звучал тонко, надтреснуто, без капли прежнего величия:

— Вот… Ваше Величество. Все, о ком… о ком радел покойный Григорий Ефимович. Кто занимал или занимает ключевые посты по его непосредственному ходатайству перед… перед государыней.

— «Государыней», — передразнил потомка Петр, сгребая лист со стола. — Еще раз про немку сию от тебя услышу — дам по морде. Не сильно, по-отечески, чтоб себя помнил.

Он придвинул бумагу к глазам, шевеля губами под щеткой смоляных усов, и начал читать вслух, отчеканивая каждое слово с ядовитой, свирепой издевкой:

— «Председатель Совета министров — статс-секретарь Горемыкин Иван Логгинович…» — Петр сплюнул на выскобленный паркет. — Семьдесят пять лет старику! Песок из задницы сыплется, а он государством в войну правит! Мертвец на месте премьерском! Дальше что?..

— Министр внутренних дел — камергер Николай Маклаков… Ставленник правых монархистов и…Распутина, — тихо пояснил Николай, пряча глаза. — Обер-прокурор Святейшего Синода — действительный тайный советник Саблер Владимир Карлович… Проводил через церковь все его указания… Министр юстиции — статс-секретарь Щегловитов Иван Григорьевич… Блокировал любые судебные расследования в отношении старца…