Друид. Зимние травы (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 2

Про мага я помнил и другое: чужой силе на моей земле уже который раз подряд не везло, и те, кто считал эти убытки, умели делать выводы. Шатунов был магом, и это было против самой тёмной из догадок, но октябрь с его отдельной палатой и ночными гостями говорил за неё.

Гадать было рано, а готовиться поздно не бывает. Зима, длинная и тёмная, годилась для ожидания лучше любого другого времени: дороги встанут, гости издалека будут видны на снегу за версту, а у меня дома каждый день прибавлялось по стене и по человеку.

И был ещё один счёт, который я вёл молча. Назывался он коротко: отец. Не мой по крови — если вспоминать ту, прошлую жизнь. Но я давно перестал делить родных: этот род стал моим со всеми долгами, и долг за Сергея Дубровского значился в нём первой строкой. А единственный родной сын покойного сидел сейчас в моём кабинете на подоконнике и, надо полагать, доедал третью ореховую горку за день.

Семья у меня вышла странная, что и говорить. Но своя, и давать её в обиду я не собирался никому.

Прибыв домой, я услышал стук топоров и птичий свист, и после конторы с её сургучом этот шум лёг на душу лучше любого отвара.

Зимний лес обживался быстрее, чем я рассчитывал. Свод сомкнулся окончательно, и снаружи он выглядел тёмно-зелёным холмом с курящимся по краям парком. Внутри Виктор запустил ручей: вода шла по кольцу неглубокая, в ладонь, и журчала на перекатах из окатанных камней, которые он подбирал лично.

Синицы Ярины прибыли первыми, десятка полтора, и уже хозяйничали в рябине.

У соснового угла обнаружился Леонид. Теневик замер под самой смолистой сосной, прикрыв глаза, и на моё появление отозвался, не поворачиваясь.

— Барин, я тут это… По расписанию.

— В расписании тебя нет.

— Так я вне расписания по расписанию, — объяснил он с достоинством. — Через день, после караула. Варвара дозволила и записала. У вас теперь, барин, не санаторий, а рай с журналом учёта.

Спорить с этим определением я не стал, тем более что шёл не к нему.

В изоляторе пахло солью и сосной, но слабо: из одиннадцати коек застеленной оставалась одна. Гордей Лукич сидел одетый, с котомкой на коленях, торжественный, и при виде нас с Лизой поднялся во весь рост.

— Ну, барин, Елизавета Павловна, — объявил он. — Готов к досмотру. Всю ночь не спал: боялся, что звёздочки обратно высыпят назло.

— Сядьте, Гордей Лукич, и рукава закатайте, — Лиза уже доставала часы.

Осмотр мы вели вдвоём по всей форме, и за месяц этот порядок отточился до мелочей.

— Кожа чистая, — диктовала Лиза, ведя пальцами по его предплечью. — Звёздочек нет ни на руках, ни на груди, ни под коленями. Дыхание ровное, свиста нет ни на вдохе, ни на выдохе. Пульс… — она пустила секундную стрелку и подняла ладонь, требуя тишины, и Гордей замер, не дыша. — Дышите, Гордей Лукич, дышите, вы мне живой нужен. Пульс семьдесят два, наполнение доброе.

— Это что же значит? — не выдержал старик.

— Это значит — не мешайте считать, — строго сказала Лиза, и я сразу понял по её голосу: итог она уже знала.

Я шёл следом за ней своим путём. Ладонь на грудь, чутьё вглубь, и там, где месяц назад дремала под кожей сырая искристая муть, теперь стояла сухая чистота. Соль подсушила, сосны дожали, и хворь, которой нужна была вода, сгинула в моих владениях от засухи.

— Чист, — сказал я вслух. — Совсем чист, Гордей Лукич. Искряницы в вас больше нет, как и в санатории: вы были последним.

Старик посмотрел на свою руку, ту самую, одеревеневшую, которую мы лечили ему с осени, потом на здоровую, где месяц назад цвели бледные звёздочки. Потом шмыгнул носом и поклонился в пояс — сначала Лизе, потом мне.

— Вот ведь как оно, — проговорил он не сразу. — Привёз вам заразу на весь дом, а вы меня за это лечили да в тёплую пристройку посадили. Торговал я сорок лет, барин, всякий обмен видал. А вот такого не видал.

— Такой обмен у нас называется лечением, — ответил я. — Куда теперь? Комната ваша в гостевых стоит, никто её не занимал.

— А можно мне… — Гордей замялся, что случалось с ним редко. — Можно мне при новом лесе состоять? Я слыхал, там птицу кормить надо, рябину смотреть, за ручьём приглядывать. Я человек здоровый теперь, сидеть без дела не приучен, а рассказчик знатный, больные подтвердят. Буду ходить, кормить да рассказывать. Жалованья не прошу, харчей довольно.

Лиза посмотрела на меня поверх часов, и в глазах у неё было готовое решение, которое мне оставалось только озвучить.

— Принят, — сказал я. — Смотрителем зимнего леса, с харчами и жалованьем, потому что бесплатно у меня работает только дом. Первое поручение: синицы налетают на рябину быстрее, чем она успевает краснеть. Разберитесь.

— Разберусь! — просиял Гордей и подхватил котомку так, будто в ней лежало назначение на губернаторство.

Когда он ушёл, я положил ладонь на тёплую стену изолятора и сказал дому, что работа его кончена. Комната отозвалась медленной волной, корни зашевелились, и пристройка начала уходить обратно, койка за койкой, окно за окном.

К вечеру у восточной стены осталась только ровная кладка, и Варвара, проходя мимо, погладила её ладонью и поблагодарила вслух.

День заканчивался как надо, и я позволил себе редкую роскошь: поужинал без бумаг, послушал доклад Сухомлина вполуха и поднялся к себе в кабинет с намерением просидеть час над чертежом купален и лечь до полуночи.

Неладное я увидел ещё с порога.

На подоконнике, на всегдашнем месте, ждала ореховая горка. Вечерняя, свежая, Степан насыпал её после ужина по заведённому порядку.

Горка стояла нетронутой орех к ореху.

— Пушок, — позвал я вслух.

Ответом мне была тишина, причём какая-то неправильная. Не та, что бывает, когда наглый зверь дуется и вредничает.

Я даже его голос не слышал. И это меня напрягло.

Пушок лежал за горкой у самого стекла, вытянувшись на боку.

Я взял его в ладони, и он не шевельнулся. Тельце было вялое и едва тёплое, лапы висели, и рыжий хвост, вечный флаг его самомнения, обвис. Дыхания я не услышал. Нашёл его чутьём: один вдох, длинная пропасть тишины, потом ещё один, и сердце частило еле слышно, вполсилы.

— Пушок, слышишь меня?

В голове моей не отозвалось ни единым словом.

Я положил его на стол под лампу и повёл чутьём вглубь, по всем правилам, которым выучился за этот год у чужих постелей. Кровь чистая, лёгкие чистые, сердце и жилы целы — ни яда, ни искры, ни хвори. Маленькое звериное тельце было в норме от усов до хвоста — здоровее некуда.

Оно просто гасло, постепенно и без единой причины.

Холод по левую руку я почувствовал ещё до того, как мой дед проявился. Валерьян встал у стола целиком, без обычного мерцания, и наклонился над белкой так низко, что борода прошла сквозь столешницу.

— Давно он так? — голос у деда был незнакомый.

Небывалое напряжение. И я могу его понять. Ведь в Пушке живёт его настоящий потомок. Тот, кто ранее был в моём теле.

— Горка вечерняя, нетронутая. Значит, с ужина. Дед, я его смотрел насквозь. Он здоров. Полностью, понимаешь? А всё равно угасает.

— Вижу, что здоров, — огрызнулся Валерьян и провёл ладонью над рыжим боком. Один раз, другой — и всё быстрее. — Вижу… Позови его. Ты. Тебя он слышит всегда, хоть спит, хоть дуется. Зови!

— Я звал.

— Громче зови! По-семейному! Мы ведь все теперь одной крови!

Одной крови. Человек из другого мира, белка и призрак. Ну и семейка…

— Пушок, — сказал я в третий раз, наклонившись к самому уху с кисточкой. — Орехи стынут, барон.

На это он отозвался бы из любого сна и из любой обиды, я знал это твёрдо.

Но он не отреагировал даже на орехи.

Валерьян выпрямился, и я впервые за всё наше знакомство увидел: дед не знает, что делать. Он смотрел на белку, и свечение его дрожало по краям мелкой рябью.

— Тело здоровое, внучок, — проговорил он тихо. — Хоть сейчас пускай в пляс. Я такие дела знаю, сам его в это тело сажал своей рукой. Держаться там есть за что — и века хватит. Угасает не тело.