Друид. Зимние травы (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 5

Я провёл лезвием по старому шраму на ладони, и свежая кровь легла на корни горловины.

— Открывай, — попросил я. — Я пришёл.

А затем опустился на колени, положил обе ладони на землю у самой чаши и открыл себя.

Сила пошла вниз широким ровным потоком, и земля приняла её с готовностью, которой я не ждал. Первыми отозвались растения: корни дрогнули, налились, по сухим склонам ущелья прошла волна зелени, невозможной в ноябре, и мох на камнях засветился изнутри тёплым. Магия жизни заполняла чашу, поднимаясь от дна к краям, и когда она дошла до горловины, печать треснула.

Готовность обернулась жадностью. Земля брала больше, чем я отдавал по своей воле, и оторвать ладони от почвы с первого раза у меня не вышло. Перед глазами поплыли тёмные пятна, в ушах поднялся ровный низкий звон, и остаток силы уходил уже помимо всякого желания. Виктор перехватил меня под локти и оттащил на два шага от края чаши.

— Она бы тебя досуха взяла, Сева, — сказал он. — Ей без разницы, кто силу отдаёт.

Корни горловины разошлись в стороны медленно и величаво, открывая жерло.

И следом за печатью вздохнула сама земля.

Гул пошёл из глубины, из-под ущелья, из-под всей округи. Почва под коленями дрогнула, по склонам поехали камешки, деревья над обрывом закачали вершинами. Землетрясение вышло небольшое и аккуратное: земля потягивалась после долгого сна, и вместе с этим вздохом снизу поднялась вода.

Она ударила в чашу из жерла тугим прозрачным столбом, разбилась о края, встала водопадом. Чаша наполнялась на глазах, вода шла и шла, чистая до синевы, и над ущельем повисла водяная пыль, в которой тут же зажглась бледная зимняя радуга.

Я подошёл к краю наполнившейся чаши и опустил в воду ладонь. Она взяла руку мягко, и по пальцам прошло тепло, которого в ней не было прежде: сила из недр входила в неё прямо здесь, на моих глазах, и вода несла эту силу в себе легко, без остатка. Ею можно было смело лечить.

Виктор стоял рядом, приложив ладонь к скале, и лицо у него было отрешённое.

— Сева, я прямо чувствую, — проговорил он. — Земные потоки изменились. Озера под нами больше нет, полость там схлопнулась вся. Подземная река теперь проходит прямо здесь, близко, я её слышу через камень. И сила… Вся сила, что идёт из земли, теперь входит в этот Исток. А из него расходится по твоим землям, во все стороны, как по жилам.

Я и сам чувствовал. Где-то далеко, за гребнями, глубоко вдохнул мой лес, от корней до вершин. Потянулась к старым трубам вода, нащупывая дорогу к купальням. Отозвался тёплой волной зимний ельник у санатория, и даже дуб четвёртой печати, глухой и дальний, повёл кроной сквозь свой сон. Земля испивала силу жадно, до самого дна, и по этому отклику я впервые за долгие недели ощутил её не полем недавнего боя, а домом.

— Значит, и вода станет сильнее, — сказал я, поднимаясь. — Это хорошо. Купели можно заполнять уже сегодня.

И первым в эту воду, по старому уговору, пойдёт Леонид. Обещание своё я помнил: очередь его начиналась раньше всех платных постояльцев, и тянуть с исполнением я не стал бы ни дня.

— Передай Сухомлину, когда вернёмся: купели заполнить и Леонида пустить первым. Сегодня же. Я ему слово давал.

— Передам, — Виктор всё не отнимал ладони от скалы. — И трубы к купелям я ещё на той неделе проверил, держат. К вечеру вода дойдёт сама, ей только дорогу открыть. Слушай, а ведь красиво вышло! Я думал, тут навсегда сухо останется после того, что мы с этим местом сотворили.

— Земля отходчивее людей, Виктор. Ей главное, чтобы по ней перестали бить.

Обратно лес был уже не так щедр: то ли устал, то ли посчитал, что чудес на сегодня довольно. Дорога разложилась на полную длину, и преодолевали мы её честно, под темнеющим небом.

В поместье вернулись только к ночи, голодные и вымотанные, зато с чувством выполненного долга.

Валерьян встретил меня в кабинете со словами: Пушок без изменений. Дышит с провалами, на зов не отвечает.

— Утром попробуем его в купель положить, — сказал я, глядя на рыжий бок в лежанке. — Вода теперь новая, сильная. Может, подлечит.

Дед кивнул без большой веры, и я оставил их вдвоём.

Снизу, из обеденного зала, манило жареным: курица, картошечка, и желудок мой напомнил, что за весь день в нём побывал один завтрак. Я спустился, предвкушая, и перед самыми дверями зала меня остановила Лиза.

— Всеволод, на пару слов можно?

В руках она держала знакомую мне шкатулку. Ту самую, в которой я подарил ей часы. Девушка бережно сжимала её обеими руками.

Мы отошли в один из свободных залов, и она затворила за нами дверь.

— Я очень долго думала, — начала Лиза, глядя на шкатулку. — Она или не она. Сперва я сочла часы настоящим подарком. Чисто лекарское ремесло, вещь, лучше которой для меня не придумать, и я была этому очень рада, ты не подумай.

— Ты можешь быть со мной откровенна, — я понимал, что ей сложно решиться, чтобы высказать правду.

— Но ты нашёл ту самую шкатулку, — она перевернула её и показала дно.

На тёмном дереве, у самого края была выжжена печать. Старая и глубокая с гербовым вензелем, потемневшая от многих лет.

— Мне сначала казалось, что это ошибка. Но нет. Она настоящая. Я относила её к Ярине, и та подтвердила: за столько лет с деревом ничего не происходило. Это она, Всеволод. Наша.

— А я всё думал, поймёшь или нет, — улыбнулся я.

— Это очень ценный подарок.

Она тоже улыбнулась, я залюбовался и не стал отводить взгляд: пусть видит.

— Но Всеволод, — Лиза прижала шкатулку к груди, и голос её сел. — У меня есть вопрос. Там, где ты нашёл её, было ли остальное? Тогда я была маленькая и не знала, куда и зачем забирали все наши вещи. От матери там осталось кое-что очень ценное. Что может пригодиться тебе.

Я улыбнулся, и щёки у Лизы тотчас пошли краской. Она смотрела на меня снизу вверх, всё так же прижимая шкатулку к груди, и уголки губ у неё опустились.

Улыбку мою она, видимо, приняла на свой счёт и решила, что я над ней смеюсь.

За последние месяцы я успел изучить её довольно хорошо. Лиза прятала себя старательно, и первое время это у неё получалось безупречно, а потом я начал вглядываться и различать мелочи, которые прежде проходили мимо. Под маской обнаружилась девушка, которая хочет обыкновенного женского счастья и стесняется этого желания больше, чем любой своей ошибки в диагнозе.

Понимать такие вещи меня учили аж две жизни подряд. Я и теперь считал, что большая часть женской души остаётся закрытой для всякого мужского разумения, и та же Елена в прошлой жизни оставалась для меня загадкой до последнего дня. Но по крайней мере эту страницу в Лизе я читал без ошибок.

— А я уж думал, что ты не догадаешься, — сказал я после короткой паузы. — Думал, узнаешь сразу или не узнаешь вовсе. Вышло иначе.

Она подняла взгляд, и краска с её щёк ушла не сразу.

— Как же не узнать? Это одно из немногого, что осталось от нашего дома.

Губы у неё дрогнули, и она стиснула шкатулку крепче, до белизны в пальцах.

— Мама хранила в ней вышивальные принадлежности. Нитки, иголки, всякие напёрстки. Помню, как она садилась у окна и раскладывала всё это на коленях, а меня усаживала рядом и давала в руки пяльцы. Окно выходило в сад, и я всё время смотрела в него вместо канвы. Я тогда рукоделие терпеть не могла.

— А сейчас любишь?

— Шить я и сейчас не люблю совершенно. Всё, что мать пыталась привить мне в детстве, обернулось ровно наоборот, — она чуть улыбнулась. — Зато я люблю рисовать. И когда-нибудь покажу тебе кое-что особенное.

— Если ты про тот портрет в шкафу, то я уже знаю.

— Нет.

Глаза её расширились и загорелись азартом, знакомым мне по вечерам, когда она ставила диагноз раньше отца и ждала, пока он до него дойдёт сам.

Я понял, что наконец получил то, к чему шёл много месяцев. Броня её рухнула окончательно, и Лиза позволяла себе улыбки, которых при пациентах не бывало никогда. Эти улыбки предназначались мне одному, и рядом с ней я сам чувствовал себя особенным.