Водитель полуторки 2 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 16

Второй прошёл следом и тоже качнул. И оба ушли на восток, низко над степью, и рёв их стих, и стало тихо. Кузнечики.

Лукич лежал на капоте, на кумаче, раскинув руки.

Колька вылез из кабины. Ноги не держали. Он сел на подножку.

— Лукич, — сказал он.

— Ну.

— Это что?

Лукич поднял голову. Лицо у него было красное. Не от кумача.

— Это, — сказал Лукич, — на Первое мая. В роту. Под лозунг. Мне в политотделе дали, ещё в апреле, под Гжатском. Сказали, напишите лозунг, повесьте. Я не написал. Не успел. Эшелон. Потом забыл. Потом думаю, пригодится. Красное, оно всегда пригодится.

Колька смотрел на кумач на капоте. Красный. Весь в пыли.

Потом засмеялся.

Он смеялся долго. Сидя на подножке, держась за живот. Лукич смотрел на него с капота сначала обиженно, потом растерянно, потом тоже начал смеяться. Мелко, тряся животом, лёжа на кумаче.

— Наши, — повторял Колька сквозь смех. — Наши же. Лукич. Наши.

— Наши, — повторял Лукич. — Вот и хорошо, что наши. Если бы немцы, я бы им кумач не показывал. Немцы б его не поняли. У них красное с пауком.

Потом они перестали смеяться. Колька обошёл Захара. В правом борту кузова было две дырки. Рваные. В бочке с водой одна. Вода из неё уже вытекла вся, на траву, и трава под кузовом была тёмная.

Лукич посмотрел на бочку. Помолчал.

— Вода, — сказал он.

— Вода.

— Наши, — сказал Лукич и махнул рукой.

Кумач он свернул аккуратно, по краю, и положил обратно в вещмешок.

Вечером Равиль, услышав историю от Лукича, подошёл к Захару, долго смотрел на серую краску, на пятна, на крест, который проступал сквозь зелень на дверце.

— Батя, — сказал он. — Его перекрасить надо.

— Нечем.

— Лукич найдёт.

— Не найду, — сказал Лукич. — Где я тебе посреди степи краску найду? Пусть так. Пусть серый. Зато у меня теперь опыт.

Генку убили на следующий день.

Мотовзвод ушёл вперёд, к той речке. Равиль, Генка, Петька на своём Фрице за ними, отстав, потому что Петька вёз запасные канистры. Колонна ждала в балке. Час. Два.

Колька услышал выстрелы. Далеко, впереди. Короткие. Пулемёт. Потом тишина. Потом мотоцикл.

Один.

Равиль вылетел из степи прямо к балке, без дороги, на полном газу. Колька увидел его издалека и понял раньше, чем увидел. По тому, как Равиль ехал. Равиль ехал не стоя. Сидя. Медленно. Насколько можно назвать медленным полный газ.

У Равиля поперёк коляски кто-то лежал.

Рыжий. Вихрастый. В пыльной гимнастёрке. Свесив руку с края коляски, и рука болталась.

Равиль затормозил у Захара. Слез. Встал у коляски.

Молчал.

Колька подошёл. Посмотрел. Генка лежал, как спят. Лицо было спокойное, в веснушках. Даже на ушах. Гимнастёрка на груди чёрная. Глаза открыты.

Колька протянул руку и закрыл ему глаза.

— Хутор, — сказал Петька. Он подъехал следом, на Фрице, и стоял тут же, бледный, трясущийся. — Там, у речки. Хутор. Немцы. Мотоциклы. Броневик. Они в хуторе стояли. Мы не знали. Генка вперёд поехал. Равиль кричал, стой, а он вперёд. Быстро. Он гнал, Батя. Он всегда гнал. Он думал, если быстро, проскочит. А там пулемёт. С броневика. Он и не доехал…

Петька замолчал.

Равиль стоял у коляски.

Равиль молчал.

Рота собиралась вокруг. Шофёры. Мотоциклисты. Лукич, без пилотки. Бельский. Никто не говорил ничего. Все смотрели на Равиля.

Равиль молчал.

Колька помнил, когда Равиль молчал в последний раз. В октябре. На броде под Гжатском. Когда вытащил из реки Кузьмина. Тогда он молчал до вечера. Потом заговорил, но не так. Неделю не так.

Сейчас он стоял, держась за руль своего мотоцикла, и смотрел на Генку. И Колька видел, что у Равиля нет улыбки. Совсем. Ни на лице, ни в глазах. Её не было, как будто её никогда не было.

— Равиль, — сказал Колька.

Равиль не ответил.

Хоронили в степи, у одинокой дикой груши, на краю балки.

Груша была старая, кривая, с толстым стволом, с редкой листвой, и стояла одна на всю степь, сколько видно. Как будто кто-то когда-то посадил её специально, как знак.

Копали все. Земля была твёрдая, как кирпич. Лопаты отскакивали. Копали ломом, потом лопатами, потом снова ломом.

Равиль не копал.

Он сидел у мотоцикла и смотрел. Потом встал, подошёл к коляске. Достал из кармана Генки медальон. Чёрный, эбонитовый, с завинчивающейся крышкой. Открутил крышку. Вытащил свёрнутый листок.

Листок был пустой.

Равиль посмотрел на Кольку.

Колька полез в карман галифе. Достал карандаш. Мухинский. Химический. Короткий, в палец, сточенный ножом до самого клейма. Он им заполнил столько медальонов, что перестал считать. Мухина. Лёшки Кузнецова. Пехотинцев под Выселками. Кочеткова. Кузьмина. Других.

Он протянул карандаш Равилю.

Равиль покачал головой.

— Не могу, — сказал он. Первое слово за три часа. Хриплое, чужое. — Руки. Ты.

Колька сел на землю у груши. Положил листок на колено. Послюнил карандаш.

— Мостовой, — сказал он. — Имя?

— Геннадий, — сказал Равиль.

— Отчество?

Равиль помолчал.

— Не знаю, — сказал он. — Генка. Всегда Генка.

— Петрович, — сказал Лукич из-за спины. — Мостовой Геннадий Петрович. Двадцать третьего года. Касимовский район, деревня Сынтул. Мать Мостовая Анна Васильевна.

Колька писал. Буквы выходили лиловые, ровные. Карандаш царапал бумагу. Он стал совсем коротким. Колька держал его кончиками пальцев.

— Двадцать третьего, — сказал Равиль. — А сказал, двадцать второго. Я спрашивал. Он мне сказал, двадцать второго. Чтобы старше.

Колька свернул листок. Вставил в медальон. Закрутил. Протянул Равилю.

Равиль взял медальон. Подержал. Положил обратно Генке в карман. Застегнул пуговицу кармана. Аккуратно. Как будто Генка мог проснуться и проверить.

Генку опустили в землю на его шинели. Засыпали. Сверху Бородин поставил крест из доски от снарядного ящика. Колька вырезал ножом, перочинным, Дуськиным: «МОСТОВОЙ Г. МОТОЦИКЛИСТ. 1923–1942».

Мотоциклист. Как Митяй: «Шофёр».

Постояли.

Потом рота пошла к машинам. Равиль остался. Колька тоже остался. Отошёл к груше. Сел в её тень.

Равиль стоял у креста.

Долго. Солнце опускалось. Груша бросила на могилу длинную кривую тень.

Потом Равиль сел на землю у креста. Достал из кармана губную гармошку. Ельнинскую, с оленем. Повертел в руках. Поднёс к губам.

И не заиграл.

Подержал. Опустил. Убрал в карман.

Встал. Пошёл к мотоциклу. Сел. Завёл.

Колька пошёл следом. У мотоцикла Равиль остановился. Не оборачиваясь, сказал:

— Я его гонять научил. Я. Стоя. На газу. В повороте. Как на стене. — Он помолчал. — Он хорошо научился, Батя. Лучше меня.

И уехал к колонне. Сидя.

Полуторку нашли под вечер, у той самой речки.

Немцы из хутора ушли: Бельский послал туда пехоту, которая шла мимо, и пехота хутор взяла, почти без боя. Мост был цел. Вода была. Колонна спустилась к речке, к броду рядом с мостом, поить машины.

Полуторка стояла в кустах, у воды. Не немецкая. Наша. ГАЗ-ММ военного образца: одна фара, вместо дверей брезент на рамке, крылья гнутые, без выштамповки, прямые, как из жести вырезанные. В кузове раненые. Восемь. Лежали на соломе, под брезентом, натянутым на дуги от солнца. Стонали. Пахло кровью и тухлой водой.

Шофёр сидел у колеса и плакал.

Мальчишка. Лет восемнадцати. Чернявый, худой, с цыплячьей шеей. Сидел, обхватив колени, и плакал, как плачут маленькие, когда уже ничего не могут.

Колька подошёл.

— Чего?

Мальчишка поднял на него мокрое, грязное лицо.

— Не заводится, — сказал он. — Стартёр. Аккумулятор. Сдох. Вчера ещё. Я с толкача заводил, мне пехота толкала. А тут никого. Все ушли. А ручки нет.

— Где ручка?

— Потерял. — Мальчишка снова заплакал. — Под Россошью. Выронил. Когда бомбили. А тут раненые. Им в санбат надо. А санбат где-то там. А я тут сижу. С утра. Со вчера.

Колька посмотрел на полуторку. На её единственную фару. На храповик под радиатором. ГАЗ-ММ. Тот же мотор, что у Дуськи. Тот же храповик.