Водитель полуторки 2 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 18

Эти ещё не отступали.

— Резерв, — сказал Лукич. Он знал всё. — Говорят, из-под самого Урала. Месяц стояли, учились. Теперь сюда.

— Учились, — сказал Колька.

— А что? — Лукич покосился на него. — Учиться оно хорошо.

— Хорошо.

Колька замолчал. Он думал не про учёбу. Он думал, что через месяц у этих гимнастёрки будут такие же белые, как у пехоты, которая шла по обочинам от Оскола. Но вслух этого не сказал. Лукич бы спросил: опять знаешь? А это он не знал. Это он просто видел.

Бельский вернулся из штаба через час.

— Нас передают, — сказал он.

— Кому? — спросил Лукич.

— Им. — Бельский показал рукой назад, на гребень, на зелёные гимнастёрки. — Этой армии. В подвоз. Возим со станции и с переправ на передний край. Снаряды, мины, патроны. Передний край там, — он показал на запад, — вёрст пятьдесят. По речке Чир. Немцев там пока нет. Будут.

— А стоим где?

— Здесь. В хуторе. Сады, вода, тень. — Бельский помолчал. — Я спросил, сколько стоим. Мне сказали: сколько надо.

— Это хорошо или плохо? — спросил Васька.

— Это пока непонятно, Ермолаев, — сказал Бельский. — Идите купаться.

Купались до темноты.

Спустились в балку, вывели машины к самой воде, на косу. Мыли машины. Мылись сами. Мыли гимнастёрки, колотили их о песок, сушили на тальнике. Песок был горячий, вода тёплая сверху, а у дна холодная, ключевая. Васька нырнул с разбегу, вынырнул и заорал, что тут сом, огромный, с бревно. Сома никто не видел. Кравчук сидел на мелком, по пояс, мочил усы и говорил, что в Днепре вода лучше.

— Чем лучше? — спросил Петька.

— Всем, — сказал Кравчук. — Мягче.

— А тут твёрдая?

— Тут донская, — сказал Кравчук с уважением. — Тоже ничего. Но в Днепре мягче.

Колька сидел у Захара на косе и выскребал из воздухоочистителя серую кашу. Последний раз, может, на неделю. В садах пыли нет. Он вымыл банку в Дону, вымыл набивку, вымыл руки. Посмотрел на руки. Розовые пятна от Дуськиного огня стали совсем бледные. Почти не видно.

Мотоциклисты купались отдельно, выше по течению. Колька видел их. Шесть человек. Равиль сидел на берегу, в гимнастёрке, у своего мотоцикла. Не купался.

Раньше Равиль первым бы влетел в воду. С разбегу. Стоя на мотоцикле, если бы дали. И орал бы про Казанку, про Волгу, про то, что донская вода против волжской как чай против кумыса.

Равиль сидел и смотрел на воду.

Через три дня Колька знал излучину.

Не всю. Дороги. Дорог было три: одна от переправ вдоль Дона, другая наискось через степь на запад, к Чиру, третья по гребню, мимо окопов. Все три пыльные. Все три видно с неба на двадцать вёрст. Колька возил по ночам, когда давали, и по балкам, когда не давали. Балки тут были другие, чем на Осколе. Глубже. С меловыми боками, белыми, как стены хаты. Захар спускался в них осторожно, как старик по лестнице.

На переправах через Дон стояли регулировщицы.

Колька спрашивал. Он больше не стеснялся. Подъезжал, отдавал путевой лист, спрашивал: «Лаптева? Валентина?» На третьей переправе, у понтонного моста возле хутора, пожилая, лет тридцати пяти, в выгоревшей пилотке, посмотрела на него, потом на дверцу.

На дверце было «ЗАХА». Без «Р». «Р» стёрлось первым, ещё на Осколе. Толстая ножка не помогла.

— Лаптева, — сказала регулировщица. — Это которая генерала развернула?

— Она.

— У Калача она. На большой переправе. Их с Оскола туда целый взвод пригнали. Злая.

— Злая, — согласился Колька.

— А тебе зачем?

— Затем.

Регулировщица посмотрела на «ЗАХА». Подумала.

— Калач вёрст сорок вниз, — сказала она. — Тебе путевой туда не дают?

— Не дают.

— Ну и сиди, — сказала она. — Раз не дают. Проезжай.

Колька проехал.

Вечером он рассказал Лукичу. Лукич выслушал, кивнул, достал кисет.

— Сорок вёрст, — сказал он. — Это не крюк. Это так, прогулка. Ты на Песчанку сорок делал.

— На Песчанку я с путевым делал.

— А тут попроси.

— Не дадут.

— А ты попроси, — сказал Лукич. — Бельский не откажет. Бельский тебе ещё за пыль должен.

Колька не стал просить.

Он не знал, почему. Сидел у Захара и думал. Она сказала «иди уже». Флажок по уставу. Он стоял и молчал. Правда была правдой, но Равиль сказал: вторая правда хуже. И если он сейчас поедет за сорок вёрст, без путевого, и встанет перед ней, что он скажет? То же самое. Взял. Вышила.

Треугольник лежал в нагрудном кармане. Нераспечатанный. Цветок на нём совсем стёрся от гимнастёрки, остались только два зелёных листика.

— Потом, — сказал Колька.

— Потом, — повторил Лукич. — Ну, потом так потом. Война длинная.

Он затянулся и посмотрел в сторону, где сидели мотоциклисты.

— Раньше бы Равиль тебе сказал, — сказал Лукич. — Езжай, Батя, сейчас. Он специалист.

— Раньше бы сказал.

— А теперь молчит.

— Молчит, — сказал Колька.

На пятый день Захара арестовали.

Колька вёз мины к Чиру. Один. Ночью, без фар, по средней дороге, через степь. Под утро, когда уже серело, на подъезде к гребню из темноты выскочил часовой. Молодой. В новой гимнастёрке. С винтовкой, со штыком. Встал посреди дороги, вскинул винтовку.

— Хенде хох! — заорал он высоким, ломающимся голосом. — Хенде хох, гад!

Колька затормозил. Заранее. Высунулся из кабины.

— Сам ты хенде хох, — сказал он.

Часовой смотрел на него. На Захара. На серую краску. На брус с пулемётом. На пятно на дверце, где сквозь зелень проступал крест. Рассвет как раз вышел на дверцу.

— Вылазь! — крикнул часовой. — Руки! Руки покажь!

— Да свой я. Рязанский.

— Все вы свои! Вылазь, говорю!

Колька вылез. Поднял руки. Часовой стоял напротив, штык смотрел Кольке в живот и дрожал.

— Ты, — сказал Колька, — штык-то опусти. Наколешь. Я тебе мины везу. Тебе. Сорок ящиков.

— А крест?

— Трофейный. Перекрасили. Не отмывается.

— А пулемёт?

— Наш пулемёт. Дегтярёв. Ты что, Дегтярёва не видел?

Часовой посмотрел на пулемёт. Дегтярёва он видел. Видно было, что видел. Но штык не опустил.

— Сержант! — закричал он, не оборачиваясь. — Товарищ сержант! Тут немец! Говорит, рязанский!

Из темноты подошёл сержант. Тот самый. Колька его узнал. Который «мы тоже жмём». Сержант посмотрел на Кольку, на Захара, на часового. Вздохнул.

— Рязанский, — сказал он. — Медаль у него, видишь? За отвагу. Немцам такие не дают.

— А может, снял с кого?

— Может, снял, — согласился сержант. — А может, нет. Опусти винтовку, Мишка. Это шофёр. Я его позавчера видел. Пропускай.

Мишка опустил винтовку. Красный до ушей.

— Извиняюсь, — сказал он Кольке. — Машина у вас. Как у них.

— Как у них, — сказал Колька и полез в кабину.

— А как её зовут? — спросил вдруг Мишка. — Вон написано. «Заха».

— Захар.

— Немецкий Захар, — сказал Мишка и засмеялся. Нервно. — Ну, проезжайте, товарищ Захар.

Вечером Лукич выслушал, покачал головой.

— Перекрашу, — сказал он. — Найду краску и перекрашу. Это ж что такое. Свои стреляют, свои арестовывают. Шофёр с медалью руки поднимает.

— Не найдёшь.

— Найду, — сказал Лукич упрямо. — У казаков спрошу. У казаков всё есть.

У казаков всё было.

Хутор стоял над Доном, на склоне, в садах. Белые хаты, крытые камышом и железом. Плетни. Вишни уже отошли, яблоки наливались. У каждого двора колодец с журавлём, у каждого плетня подсолнухи выше человека. И тишина. Пушки на Чире сюда ещё не долетали. Только иногда, вечером, если ветер с запада, приносило что-то глухое. Как гром за горизонтом.

Лукичу нужна была бочка. Старую прострелили Илы, и она текла, как решето. Лукич забил дырки деревянными пробками, пробки разбухли и держали, но бочка всё равно сочилась. Лукич ходил вокруг неё и страдал.

Бочка нашлась у деда Кондрата.

Дед Кондрат жил в крайней хате, у самого спуска к Дону. Старый. Лет семидесяти. Высокий, прямой, с белой бородой лопатой, в выцветших синих шароварах с жёлтыми лампасами. Лампасы выгорели почти до белого, но были. Ходил с палкой. Палкой не опирался, а показывал.