Водитель полуторки 2 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 20

— Батя, — сказал Равиль, не поднимая головы. — Сынтул как пишется? С мягким знаком?

— Без мягкого.

— Без мягкого, — повторил Равиль. И что-то зачеркнул.

Колька не спрашивал, кому. Он знал, кому. Мостовой Анне Васильевне. Касимовский район. Деревня Сынтул.

Равиль писал. Колька сидел рядом. Ел раков из котелка, потому что Равиль больше не ел. Внизу, на косе, у костра, смеялись. Васька что-то рассказывал, размахивая руками, и Петька падал на песок от хохота.

— Я не умею, — сказал Равиль. — Писать. Такое. Я по-русски хорошо говорю. А писать плохо. Буквы знаю. А слов нет.

— Каких слов?

— Таких, — сказал Равиль. — Чтобы мать прочитала и поняла, что он хороший был. Что он не просто так. — Он помолчал. — Я написал: погиб в бою. Это правда. Я написал: был смелый. Это правда. Я написал: похоронен под грушей. Это тоже правда. А что он хороший был, не написал. Нет такого слова.

Колька подумал.

— Напиши, что он пел, — сказал он.

— Что пел?

— Твои песни. Не зная слов. Фальшиво.

Равиль посмотрел на него.

Потом опустил голову и стал писать.

Васька влюбился на шестой день.

Колька узнал об этом раньше Васьки. По тому, как Васька начал носить воду.

Хутор брал воду из колодца у крайних хат, и девки ходили к колодцу с коромыслами, утром и вечером. Одна была Любаша. Внучка бабки Матрёны. Лет семнадцати, высокая, крепкая, с косой ниже пояса, с чёрными глазами, загорелая, и когда несла коромысло с двумя вёдрами, шла, как будто вёдер не было.

Васька увидел её на колодце. Подошёл. Взял у неё вёдра. Понёс.

Любаша шла рядом и смеялась.

На другой день Васька опять был у колодца. И на третий. Он носил ей воду утром и вечером, а в обед катал на Фрице третьем по хутору, от колодца до Дона и обратно, а Любаша сидела в кабине и смотрела на приборы, и Васька ей объяснял, где тут что. Объяснял он громко. Вся рота слышала, как Васька объясняет, что стрелка — это температура, а эта ручка — это не трогай.

— Вась, — сказал Колька вечером. — Бабка заметит.

— Не заметит.

— Заметит.

— Я осторожно, — сказал Васька.

Бабка заметила на четвёртый день.

Колька видел. Все видели. Был вечер, солнце садилось за степь, Любаша стояла у плетня, а Васька по другую сторону плетня что-то говорил ей, наклонившись, и Любаша смеялась, прикрывая рот ладонью. И тут из хаты вышла бабка Матрёна.

Бабка Матрёна была большая. Не толстая, а большая, как печка. В чёрном. С лицом, похожим на сушёное яблоко. Она вышла из хаты, увидела. Ничего не сказала. Подошла к колодцу. Взяла Любашино коромысло, пустое, без вёдер. И пошла к плетню.

Васька её не видел. Васька стоял к ней спиной.

Любаша видела. Перестала смеяться. Открыла рот, чтобы сказать. Не успела.

Коромысло опустилось Ваське поперёк спины. С гулом. Как по бочке.

Васька подпрыгнул. Развернулся. Увидел бабку.

— Бабушка, — сказал он. — Бабушка, я ж…

Коромысло опустилось ещё раз. По плечу.

Васька побежал. Бабка шла за ним. Не бежала, шла. Широко, неторопливо, с коромыслом наперевес, как с пикой. Васька бежал по улице хутора, через весь хутор, к садам, где стояла рота, а бабка шла за ним и говорила, громко, на весь хутор, певуче:

— Ты уйдёшь, а ей тут жить! Ты уйдёшь, а ей тут жить! Ты уйдёшь…

Рота стояла у машин и смотрела.

Васька влетел в сад, обежал полевую кухню, спрятался за Захара. Бабка Матрёна дошла до края сада. Остановилась. Посмотрела на роту. На Захара, за которым торчали Васькины сапоги.

— Твой? — спросила она у Лукича. Почему-то у Лукича.

— Мой, — сказал Лукич.

— Убери, — сказала бабка. — Он уйдёт, а ей тут жить.

Повернулась и пошла обратно. С коромыслом на плече.

Тишина в саду стояла секунды три.

А потом засмеялся Равиль.

Колька услышал это и не поверил. Обернулся. Равиль сидел на ящике у своего мотоцикла и смеялся. Сначала тихо, в кулак, потом громче, потом откинулся назад, схватился за живот и захохотал. Как раньше. На весь сад.

— Как пика! — выговаривал он. — Как казак! С пикой! Ай, бабушка! Ай, Матрёна!

И вся рота засмеялась тоже. Сразу. Как будто ждали.

Васька вылез из-за Захара. Потирая плечо. Красный. Посмотрел на Равиля. И тоже засмеялся. Через силу, кривясь от боли, но засмеялся.

— Вот, — сказал Васька. — Вот видишь, Равиль. Пригодился я.

Ночью Васька сидел на подножке Фрица и мазал плечо солидолом. Синяк был поперёк всей спины, лиловый, как Мухинский карандаш.

Колька сел рядом.

— Ну? — сказал Колька.

— Ну, — сказал Васька. — Бабка.

— Бабка.

Васька помолчал. Мазал плечо.

— Коль, — сказал он. — А Любаша на Шурку похожа?

Колька посмотрел на него.

— Нет.

— Вот и я думаю, нет, — сказал Васька. — Совсем не похожа. Шурка светлая. А эта чёрная. — Он подумал. — Это хорошо.

— Почему хорошо?

— Ну, так, — сказал Васька. — Хорошо, и всё.

Колька не стал спрашивать дальше.

Он понял ещё в Пустошке, когда Васька полез разнимать. Васька влюблялся легко, в каждую. В Клаву под Можайском, в санитарку в Лисках, в Любашу. Влюблялся и тут же разлюблял, весело, на один вечер. Потому что та, одна, с мельничного конца, вышила рубаху не ему.

И пишет не ему.

Треугольник у Кольки в кармане лежал тяжело. Тяжелее сухаря.

— Вась, — сказал Колька. — Хочешь, я тебе письмо отдам? Шуркино.

Васька посмотрел на него. Испуганно.

— Ты что. Тебе писала.

— Я не читал.

— Всё равно тебе. — Васька отвернулся. — Не надо. Не моё.

Он закрыл банку с солидолом. Посидел.

— Она, Коль, когда за тобой бегала, — сказал Васька, — я думал: ну и пусть. Ты ж Колька. Ты ж свой. А ты теперь… — Он замялся. — Ты теперь другой. Мамка говорит. И я вижу. И она вот пишет. Не тому пишет.

— Не тому, — сказал Колька.

— Вот, — сказал Васька. — И я говорю.

Он встал, кряхтя, держась за плечо.

— Спать пойду, — сказал он. — Бабка, зараза. Как коромыслом-то. Как по барабану.

С двадцатого числа на западе загремело.

Сначала далеко, глухо. Потом ближе. По ночам горизонт на западе мигал, как в июне на Осколе. Немцы вышли к Чиру. Армия в зелёных гимнастёрках встала у них на пути.

Рота возила. Днём и ночью. Снаряды туда, раненых обратно. Колька ездил к Чиру по три раза за сутки. Дорогу он знал уже наизусть. Каждую балку. Каждый поворот. Каждую воронку.

Раненых было много. Колька возил их от Чира к Дону, к переправам, к санбатам. Молодые, в зелёных гимнастёрках. Только гимнастёрки уже были не зелёные. Выгорели за неделю. Белые на плечах. Серые от пыли.

На третий день боёв Колька увидел Мишку. Часового, который кричал «хенде хох». Мишка лежал в кузове Захара, на соломе, с перевязанной головой, и не узнал его.

Потом узнал. Уже у переправы, когда Колька его выгружал.

— Немецкий Захар, — сказал Мишка. Слабо. — Это ты.

— Я.

— А сержант наш убит, — сказал Мишка. — Который говорил, пропускай.

Колька кивнул.

— Мы стоим, — сказал Мишка. — Мы, Захар, стоим. Не думай.

— Я не думаю.

— Стоим, — сказал Мишка и закрыл глаза.

Санитары понесли его на паром.

Приказ читали в последний день июля.

Роту построили в саду, под яблонями. Всех: шофёров, мотоциклистов, повара, Бельского с Лукичом на правом фланге. Пришёл политрук из батальона, худой, с красными от бессонницы глазами, с пыльной папкой. Встал перед строем. Открыл папку.

Было жарко. Яблоки над головой висели зелёные, тяжёлые. В саду пахло полынью, бензином и нагретой землёй. Где-то на хуторе кричал петух.

Политрук читал.

Читал он плохо. Голос был сорванный, сиплый, и он то и дело останавливался, чтобы откашляться. Слова были тяжёлые. Колька слушал. Рота слушала. Никто не шевелился.

Про то, что отступать дальше — значит загубить себя и Родину. Про то, что каждый новый клочок оставленной земли будет усиливать врага. Про паникёров и трусов. Про то, что пора кончить отступление.