Русская Америка (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 2

Вечером Муравьёв привёл Лобанова ко мне в кладовую сам и пропустил его вперёд.

— Пётр Севастьянович просил через меня. Просьба по лекарской части.

Сам Муравьёв встал у двери с ведомостью. Лобанов стал напротив меня, у полки с корпией, на своё прежнее место и шапку держал под мышкой.

— Когда станем на якорь, говорил я вам, Андрей Ильич, — сказал Лобанов. — Стоим. Капитану понадобится бумага от лекарской части, без неё в канцелярии говорить не станут. Шкипер с бостонского брига стоит здесь месяц. Знакомы мы по Кронштадту, он ходил к нам за пенькой. Шлюпка его бывает на берегу всякий день, и стража её знает. Пакет капитанский с вашей бумагой он доставит в канцелярию на другой день к полудню. Через стражу такой пакет пойдёт неделю.

Пальцы его на шапке за всю речь не шевельнулись.

— Отчего вы шлюпу услужить хотите, Пётр Севастьянович? — спросил я.

— Шлюп стоит, и я с ним стою. Товар мой тоже стоит.

Про товар он сказал при Муравьёве, вслух, и Муравьёв записал и это.

— Про шкипера доложу капитану, — сказал Муравьёв и вышел, оставив дверь отворённой.

Лобанов поклонился ему в спину и с места не двинулся. Заговорил он, когда шаги Муравьёва стихли наверху, вполголоса, глядя на полку.

— И строка, Андрей Ильич. С бумагой вашей пойдёт опись по медицинской части. Три места с портсмутским нумером записаны в шкиперской книге при лекарской части. В описи надобно отметить, что места осмотрены лекарской частью сего числа и признаны чистыми, и подписать. Иначе испанец после срока полезет в трюм и вскроет все двенадцать.

Мест Черкасова в моей описи было шесть, и опись эту писал я, в Портсмуте, за подписью штаб-лекаря. Три места, о которых он говорил, я знал на ощупь. Швы у них перешиты тонкой ниткой, рогожа вывернута, и по свежему мелу наведён старый нумер, с хвостом у семёрки, как на моих ящиках. В шкиперской книге при лекарской части их вписал не я.

— Что в тех местах, Пётр Севастьянович?

— То, что в шкиперской книге. Медицинская часть. — Он чуть наклонил голову. — Сорок дней и одна подпись. Считайте сами.

Поклонился он мне и вышел. Шагов его на трапе я в этот раз не слушал.

Говорить с ним мне было велено при Муравьёве и про всякое его слово докладывать капитану. Строку свою Лобанов назвал, дождавшись, покуда Муравьёв выйдет. Про строку я не доложил, как не доложил и про свежий мел — ни на совете, ни после.

Разрешение на сухари я взял у шкипера, щупать на подмочку, как беру всякую неделю, и шкипер дал мне матроса с фонарём. Матрос остался наверху, у люка, и фонарь я взял у него. Внизу я был один, с огнём в хлебной камере, хотя капитан не велел этого никому. Места были при Муравьёве, и Муравьёва я не спросил.

Три места лежали, как я их оставил. На рогоже лежал тот самый огрызок мела, в ноготь. Я взял его двумя пальцами. Мел был мягкий и мазался, и на пальцах у меня осталось белое.

Я поставил фонарь на брус, подальше от сухарей, и вынул нож. Остриё легло на шов между стежками. Нитка была тонкая и тугая, и вскрыть шов было делом одной минуты. Нитки такой у меня не было, и новый шов вышел бы другим. Ежели испанец полезет смотреть, новый шов он увидит на свету сразу. Бумага моя нужна была к утру, и времени на другое у меня не было.

Сорок дней я посчитал по людям, стоя над местами. Воды по урезанной порции дня на три, и с берега она идёт втридорога и с недоливом. Новицкому сорок дней в здешней жаре, в кресле, над водой в груди. Семеро цинготных на солонине, у двоих опять кровят дёсны, и к сороковому дню их станет вдвое. Фёдоров, у которого где-то тлеет, и где — я не знаю. Тихонову я обещал город. Против всего этого лежала одна строка моей рукой.

Нож я держал долго, покуда не затекли пальцы, и в тишине слышал, как наверху переступает матрос. Что внутри, я не знал. Мех, ежели переложили мех. Или то, ради чего мела ушло больше, чем на три нумера. Снаружи места были сухие, гнилью от них не пахло, крысиного помёта на рогоже я не нашёл. Это я осмотрел и это мог подписать.

— Нашли что, вашбродь? — спросил матрос, когда я поднялся.

— Сухо, — сказал я.

В лазарете я обмакнул перо и вписал в опись строку, слово в слово, как сказал Лобанов.

Остаток ночи ушёл на бумагу. По-латыни, в два списка. Латынь прочтёт любой лекарь в любом порту, и толмача к ней не надо. Писал я сухо, по пунктам, как писал в Рио бумагу советнику, и слова подбирал медленно, по одному, чтобы ни одно не значило больше, чем значит.

Первым пунктом у меня шли числа. Сто двадцать девять человек, пятьдесят два дня от Рио и за весь переход ни одного умершего от болезни. Жара на сей день нет ни у кого. Волос тепла у Фёдорова числом не считался, покуда не станет жаром. На этом я и стоял. На этих четырёх числах стоял весь мой довод. Следом я приписал, как мы жили: по восемь вершков в кубрике на подвесную койку, чтобы видели, в какой давке эти числа вышли.

С цингой у меня вышло проще. Идёт она от соли и от недостатка свежего, от человека к человеку не переходит, и лечат её зеленью и луком. Срок её не лечит.

От забортной воды и от воздуха над ней шли сыпь и ожоги, в две ночи, на седьмое и на восьмое февраля по здешнему счёту, с широтой и часом по шканечному журналу. За широтой и часом я ходил к Литке в третью склянку. Он вышел ко мне в рубахе, выслушал, вынес шканечный журнал и выписал всё на клочке своим ровным почерком, ни о чём не спросив. Взяли своё все шестеро в эти две ночи, на баке, под одним ветром, и после них не прибавилось ни одного. При заразе так не бывает.

Последним доводом шла мёртвая рыба, и шла она за нас. Мор шёл на рыбу, и полосу эту весь порт видел своими глазами. С рыбы на людей у нас не перешло ничего.

Над следующим пунктом я сидел дольше, чем над всеми прочими, и перо у меня сохло дважды. Тринадцать или шестнадцать. Вписать Тихонова и двоих, кого рвало, — значило признать, что журнал, поданный у трапа, лжив. Не вписать — значило поставить всё на то, что испанский лекарь к нам не поднимется. Я выбрал третье. Подал на шестнадцать и приписал внизу, что трое прибавлены по новому осмотру сего числа. Солгал я и так, и так. Разница была в том, что за эту ложь не разжалуют.

Двоих, кого рвало, я записал по горлу и по глазам, что взяли они в газовую ночь. Рвота у них прошла к утру той же ночи, и слово это в бумагу не легло. Прежнее слово «утомление» у Новицкого осталось, и к нему я дописал «сердца, с водою в груди». Тихонова записал так, как записал бы для себя: болезнью головы, с числом последнего провала, и приписал, что жара при нём не было ни разу. По такой строке его могли списать, и это я знал, когда писал.

Свеча догорела на последнем пункте, и подпись я ставил при сером свете из люка.

В восемь Новицкий считал пульс сам, по часам, держа их на колене, полную минуту, как я велел, и записал число на листе у кресла. Сорок восемь.

На листе восемнадцатого вечером стояло шестьдесят, вчера в восемь вечера — пятьдесят шесть. Наперстянку он брал четвёртую неделю, по два грана в день, и сила её копилась в нём день за днём так же, как копилась в Рио у того, кого я качал на ковре. Порог я ставил ему сам — пятьдесят.

— Бросаем? — спросил он.

— Бросаем, ваше благородие.

— Ночью, стало быть, задохнусь.

— Продышите. Я буду рядом.

Отнимать её приходилось у человека, которому она давала дышать по ночам. Я разложил это числами. Наперстянку долой. Пульс в восемь, в полдень и в восемь. Два счёта подряд выше шестидесяти, тогда гран один раз в день. Подушку выше, ноги вниз. Ночью считаю я сам.

Он кивнул и записал под числом своей рукой: «отменено».

Бумагу я положил перед ним на подлокотник. Подпись штаб-лекаря старше моей. Читал он медленно, водя пальцем по строкам, и палец его остановился на приписке внизу. У трапа было тринадцать, и подписывал те тринадцать он. Он поднял на меня глаза, и я выдержал этот взгляд, не опуская своих.