Граф поневоле - Барчук Павел - Страница 4

Но самое удивительное – мебель. Для начала – её было очень мало. У стены стояла широкая лавка, застеленная какой-то дерюгой. Собственно говоря, на ней я и лежал. В углу, чуть в стороне от окна, – стол, тёсаный, некрашеный. Тут же одинокий табурет. На столе – оплывшая свеча в глиняной плошке. И никаких признаков электричества. Вообще.

Я завозился активнее и тут же с удивлением понял, что накрыт тулупом. Хотя в комнате не сказать чтобы холодно. Под этим «одеялом» было чертовски жарко. Я весь взмок и провонял овчиной насквозь.

В общем, вывод странный и довольно-таки неутешительный. По непонятной причине нахожусь в какой-то уродской дыре.

Куда, спрашивается, меня занесло?

Снова поднял руки. Теперь обе. Несколько секунд пялился на них. Ну да, точно не мои. Тогда второй вопрос, не менее важный, чем первый. А какого чёрта вообще происходит?

Внезапно дверь скрипнула, в комнату просунулась лохматая башка.

– Батюшки-светы, очнулись! – громко восхитилась она.

Затем створка распахнулась шире, и в помещение просочился непосредственный хозяин головы – парень лет восемнадцати, может, чуть старше. Самым примечательным у него было лицо. С такой физиономией только на рынке кошельки подрезать. Или впаривать порядочным людям акции «МММ».

– Аркадий Петрович, миленький, живой! А я уж думал, всё, преставились! Всю ночь ведь пластом лежали, я и свечку затеплил, и лоб вам мочил… – бубнил пацан без перерыва.

Аркадий Петрович? Преставился? Это что, прикол какой-то?

Но самое главное, вихрастый не только странно говорил, но и выглядел весьма сомнительно.

Он был одет в рубаху, фасон которой напоминал съёмки исторического сериала. Свободная, в мелкую клетку, длиной до середины бедра. Подпоясана тканой верёвкой. Штаны серые, тоже свободные, заправлены в сапоги. Сапоги, кстати, разбитые вусмерть. Поверх рубахи болтался кафтанишко явно с чужого плеча: рукава длиннее, чем надо, плечи висят.

Ряженый какой-то. Или блаженный. В любом случае – не санитар и не мент. Скорее похож на пациента психушки.

Парнишка тем временем подскочил ближе, сунул мне под нос глиняную плошку, расплескав половину по дороге.

– Рассольчику! Испейте, барин, вам полегчает. Вы вчерась так изволили гневаться, так гневаться…

Я взял посудину. Молча. Пить сразу не стал – понюхал. И правда огуречный рассол, мутный, с укропом.

Молчание парень расценил по-своему. Осёкся, побледнел, сделал несколько осторожных шажочков назад.

– Вы… вы не серчайте, барин. Я ж как лучше.

Барин… С какого перепугу он называет меня барином? С другой стороны, мне и «Аркадий Петрович» вообще никак не лепится. Бред какой-то.

– Где мы? – Голос звучал хрипло, будто я всю ночь орал песни. И ещё… он, как и руки, сильно не походил на тот баритон, обладателем которого я был всю жизнь. Моложе, что ли.

– Дык на постоялом дворе, батюшка, в Аксиньине! – Пацан уже не стоял на месте – метнулся к лавке, подхватил чьи-то сапоги, видимо, мои, пристроил их у стены, тут же поднял с пола валявшийся кушак и принялся его наматывать себе на локоть. – Не признали спросонок? Оно и немудрено, вы вчерась такие были…

Он замялся, посмотрел на меня с сомнением, будто не был уверен, стоит ли говорить это вслух.

– Сильно выпимши. Мы ж как из Питербурха выехали, вы всю дорогу серчали, а тут, на последнем перегоне, и осели. Столпово отсюда рукой подать, вёрст тридцать, ещё вчера дома были бы, а вы – стой, Сенька, никуда не поеду, наливай…

Пацан бросил кушак на стол, подлетел к окну, зачем-то толкнул раму – та не поддалась, – махнул рукой и развернулся обратно.

– И то ведь понять можно, Аркадий Петрович, боязно вам. Батюшка, Пётр Николаевич, письмо прислали строгое, немедля, мол, быть – а с чем быть-то? В полку вас, почитай, полгода не видели, только числитесь. Господа офицеры интересовались, где, дескать, юнкер Вельяминов пропадает, а юнкер Вельяминов… – Сенька снова осёкся, зыркнул на меня, потом понизил голос и продолжил: – Ну, вы сами знаете, где пропадали. По каким домам.

Юнкер Вельяминов. Значит, я не просто Аркадий Петрович. Я ещё и Вельяминов, и юнкер, и полгода где-то шлялся вместо службы.

Копилка сведений пополнялась. Правда, легче от этого не становилось.

– А главное – деньги, – трагически сообщил Сенька, снова хватаясь за кушак, причём с таким видом, будто он или меня хочет им удавить, или сам на нём удавиться. – Денег-то нету, Аркадий Петрович. Всё спустили. И что из дома было прислано, и что в карты… Ох, не мне бы вам это сказывать. – Он прижал кушак к груди. – Вы ж давеча сами убивались: как, говорите, батюшке на глаза покажусь, что про долги ему сказывать буду… Может, придумали уже? За ночь-то?

Он остановился, впервые за всю тираду, посмотрел на меня с надеждой – так собака смотрит на хозяина, ожидая, что тот сейчас достанет из воздуха колбасу и всем сразу станет хорошо.

Придумал ли я, что сказать отцу про долги… Зашибись. То есть по итогу, помимо чужого тела и чужого имени, у меня имеется какой-то там батюшка.

Отвечать на Сенькин вопрос не пришлось. Дверь снова скрипнула, и в комнату бочком протиснулся новый персонаж этого художественно-исторического дурдома.

Персонаж выглядел не менее колоритно, чем мой слуга. А то, что вихрастый Сенька именно слуга, уже не оставалось сомнений. У меня вообще в принципе сомнения имелись только по одному вопросу – не сошёл ли я с ума?

Явившемуся мужику на вид было лет пятьдесят. Кряжистый, с солидным брюхом, обтянутым засаленным жилетом. Борода лопатой, глазки маленькие, цепкие. Вошёл – и с порога окинул меня взглядом, каким барыга на рынке окидывает покупателя-лоха: сколько с тебя, милого, можно взять?

– С пробуждением, ваше сиятельство. – Голос елейный, а глаза холодные.

Сенька тихонечко переместился левее, встал так, чтобы мужик не мог его видеть, затем принялся активно сигнализировать мне бровями. Что означали эти сигналы, я не понял, но общий смысл мизансцены уловил: сейчас будет неприятно.

– Благодарю, – сказал я осторожно. – А вы кто, позвольте поинтересоваться?

Это «позвольте поинтересоваться» вырвалось у меня само собой. Будто я всю жизнь только то и делал, что изображал из себя юнкера и молодого повесу.

– Гаврила Пантелеич я, хозяин трактира, – с невозмутимой физиономией ответил мужик. – Немудрено что запамятовали. После такого-то… – Он многозначительно почмокал губами, а потом отвратительно ехидным тоном поинтересовался: – Как почивали?

– Как почивали, как почивали?! – тут же взвился Сенька. – Барин все бока себе отлежал на твоей лавке. Мог бы нумера и поприличнее сделать. Кровать какую-никакую поставить. А то, видано ли дело – барин спит на лавке, как конюх!

– Вот и славно, – совершенно не в тему выдал Гаврила Пантелеич.

Затем, игнорируя причитания слуги, без приглашения присел на табурет, сложил руки на животе.

Что славного он увидел в словах Сеньки, непонятно. Думаю, у трактирщика уже была заготовлена речь, и он действовал строго по сценарию. То, что этот сценарий не совпадал с происходящим, его очень мало колыхало.

– А то я уж, грешным делом, забеспокоился. – Гаврила Пантелеич снова причмокнул губами, покачал головой. – Гость дорогой, а поднялся ни свет ни заря. Слуга евойный мечется по двору, всё какой-то экипаж высматривает… Уж не съехать ли, думаю, собрались? Не рассчитавшись?

Ага. Вот и Сенькины брови расшифровались.

Значит, Аркадий Петрович не только пил прошлой ночью. Он ещё и намылился слинять по-английски. А хозяин, старая лиса, это просёк, пришёл караулить гостя лично.

– И в мыслях не было, – ответил я с невозмутимым лицом.

Хотя понятия не имел, что там вообще было, а чего нет.

Одно понимал чётко. Не знаю, как, почему и каким удивительным образом, но я, похоже, оказался в теле какого-то барчука. Явно в прошлом.

– Ну и слава богу, ну и славно. – Трактирщик покивал, довольный, но с табурета не встал. – А то, знаете, всякое бывает. Иной барин погуляет, нашумит, а поутру – ищи ветра в поле. Вы-то вчерась знатно душу отвели, ваше сиятельство.