Граф поневоле - Барчук Павел - Страница 9

Один из крестьян как раз чинил плетень, когда мы проехали мимо. Он бросил работу, выпрямился и проводил тарантас взглядом. Смотрел без всякого почтения – скорее с ленивым любопытством.

Бабы щеголяли в рубахах и тёмных клетчатых юбках. На головах платки, все как положено. Они кучей стояли возле колодца и при виде барского «экипажа» что-то активно принялись обсуждать, прикрывая рты ладонями.

Пара босоногих мальчишек лет семи-восьми с гиканьем пустилась следом за тарантасом. Один споткнулся, кувыркнулся в пыль, тут же вскочил и понёсся дальше, ничуть не расстроившись.

По улице, навстречу нам, пастух гнал стадо. Пылил, пощёлкивал длинным кнутом, дудел в рожок. Коровы брели лениво, расходились по дворам поодиночке – каждая, видать, знала свои ворота.

Стадо было немаленькое. Голов сорок, если не больше. Упитанные, гладкие, мычат себе, вполне довольные жизнью. Честно говоря, это меня сильно удивило. Не могу сказать, что в истории я силён, но крепостное право точно представлял себе иначе.

– Слушай, Сенька. А коровы-то чьи? Господские?

Слуга поглядел на меня так, будто я спросил, с какой стороны у лошади хвост.

– Зачем господам коровы? – искренне удивился он. – Скотина мужичья, барин. Крестьянская. У кажного своя, а у кого и по две. Как же двору без коровы-то? – Сенька помолчал, пожевал губами, затем добавил, понизив голос и глядя куда-то в сторону: – Вы, Аркадий Петрович… вы прям чудны́е вопросы задавать стали. Как есть с вина у вас в голове помутилось. Вы уж простите, но, может, пока вас лекарю не покажем, лучше помалкивали бы? Чтобы никто не догадался, какая с вами беда приключилась.

Я мысленно чертыхнулся. Сенька тот ещё прощелыга и хитрец, надо всё-таки быть с ним поосторожнее. Даже дурь барчука и его временное беспамятство должны иметь границы. А то такими темпами точно загремлю в местную дурку. Есть же в этом времени сумасшедшие дома?

Потому как с позиции барчука, выросшего в имении, вопрос про коров и правда получился идиотский. Это я, дурак, по незнанию и по картинкам в учебниках решил, раз крестьяне – крепостные, стало быть, всё вокруг барское, и они сами, и скотина, и последний гвоздь. А оно, выходит, не так. У мужика своё хозяйство, своя корова, свой двор. Барину мужик принадлежит, а корова нет.

Чёрт… Надо обращать внимание на такие нюансы и запоминать их.

– Хватит про мою голову, – буркнул я с показным недовольством. – И вообще, языком поменьше мели. С доктором уж как-нибудь без тебя разберусь. – Выдержал паузу, потом многозначительно добавил: – Разбалованный ты у меня, Сенька. Только благодаря моей доброте ещё рядом с барином находишься.

Сенька смолк, но в очередной раз покоситься с опаской не забыл.

Между тем впереди показалась церковь – беленькая, приземистая, с луковкой и кривоватым крестом. Чуть левее виднелся пруд, живописный как на картинке. А за церковью и прудом находилось то, ради чего мы сюда, собственно говоря, и приехали.

– Вон она, усадьба! – Сенька просиял, тыча пальцем. – Дома, барин! Наконец-то!

Я поглядел, куда он показывал. И, честно скажу, слегка растерялся.

Имение Вельяминовых совсем не вязалось с той перспективой, что я успел себе напридумывать. После убогого тарантаса и кляч, годных разве что на живодёрню, рассчитывал увидеть что-то совсем плачевное. Насколько мне известно, графский титул совсем не равен богатству. Поэтому думал, что папенька Аркашкин скорее всего дворянин с громким званием, но бедный.

А тут совсем другая картина вырисовывается.

Усадьба выглядела как большой двухэтажный дом, крашенный свежей жёлтой краской, с белыми колоннами по фасаду. Штук шесть колонн, не меньше. В окнах стояли самые настоящие стёкла, а не та мутная хрень, как в трактире.

Перед домом – подстриженный кустарник, посыпанная песком дорожка, круглая клумба. Идеальная картинка.

Я даже немного воспрял духом. Ну наконец хоть что-то приличное. Может, не так всё и плохо с батюшкой-графом.

Однако потом взгляд сам собой вернулся к тарантасу, на котором меня сюда привезли. Он с этой сельской нарядной пасторалью совсем не вязался. Да и наряд у графёнка больно скромный. Деньги-то ладно, проиграл – это уже понятно. Однако костюм должен быть приличный, богатый.

Не сходится.

Опыт моей прошлой жизни говорил только одно: я вижу картинку, но не улавливаю сути. Смею предположить, что за нарядным фасадом уже идёт процесс разрушения. Просто пока он не бросается в глаза. Если дом в порядке держать можно какое-то время, то убогих коней ты в призовых жеребцов при всём желании не превратишь. А значит, с баблом всё-таки имеются серьёзные проблемы.

Оглянулся назад, на деревню.

Тоже непонятно. Если у Вельяминовых такое приличное село, почему бедствуют?

Короче, вопросов до черта и больше, ответов пока никаких.

Тарантас, особенно громко скрипнув всеми своими частями, вкатился на территорию усадьбы, проехал по дорожке и встал у крыльца.

Крыльцо было широкое, основательное, с резными перилами – под стать дому. На верхней ступеньке нас уже ждали.

Первой стояла старуха – сухонькая, прямая, в тёмном платке, повязанном до бровей. Держалась она не как простая дворовая, а как человек, который в этом доме за всё в ответе и, если что, всех переживёт. Лицо у старухи было худое, нос острый, немного задранный вверх. Честно говоря, она здорово напомнила мне Шапокляк из мультика. Один в один, если заменить платок на шляпку.

Рядом с бабкой переминался с ноги на ногу мужик – пожилой, но крепкий, с седыми усами и военной выправкой. Похоже, из бывших солдат. Кто по должности – пока не понятно. Но смотрел этот тип на подъехавший тарантас без малейшего восторга. Даже наоборот. Будто во двор не экипаж закатился, а проблемы в чистом виде.

Не подружимся с мужиком, чую нутром.

Ещё двое-трое дворовых жались поодаль, у стены, глазея на барский приезд.

Тимофей молча слез с облучка, стянул шапку и замер чуть в стороне. Сенька, напротив, соскочил с тарантаса и завопил на весь двор:

– Приехали! Агафья Тихоновна, встречай! Барина привёз, Аркадия Петровича, в целости!

Не успел я выбраться из «экипажа», Шапокляк всплеснула руками, ахнула и засеменила вниз по ступеням мне навстречу, очень, между прочим, проворно для своих лет. Солдат остался на месте.

– Аркашенька! Батюшка! Приехал, сокол ты мой! – заголосила она так, что с деревьев испуганно вспорхнули несколько ворон. – Дай-кось погляжу на тебя… исхудал-то, Господи, одни глаза остались! А бледный какой! И это… это что ж такое у тебя с личиком-то?!

Агафья уставилась на мой фингал, лицо её мгновенно сделалось грозным.

– Кто?! Кто тебя, голубчика, посмел?! Ужо я им!

Я, признаться, малость опешил от её напора. Ещё больше – от того, что бабка была настроена максимально серьёзно в своих угрозах. Если скажу ей сейчас про трактир и Глашку, уверен, она немедленно помчит к Гавриле и выцарапает глаза обидчикам барина.

Судя по всему, эта старуха любила чёртова Аркадия без памяти. Так любят дитя, которое сама выкормила и вынянчила. Для неё я был не «его сиятельство», а Аркашенька, сокол, голубчик, которому какая-то сволочь посмела начистить физиономию.

Обращалась она, к тому же, на «ты», но вроде как исключительно для демонстрации своей любви. Точно была у барчука в няньках. Теперь, когда графёнок вырос и убыл в столицу, скорее всего выполняет обязанности ключницы.

Бабуля смотрела на меня с таким обожанием, что стало как-то даже неловко.

– С дороги мы, Агафья… – выговорил я, вовремя остановившись на одном имени. Думаю, вряд ли графский сын называл бабку по отчеству. – Устал. О косяк вот ударился, ничего страшного.

– О косяк! – Снова замахала она руками, того и гляди взлетит, как те вороны. – Да как же так-то! Ну да ничего, сейчас баньку истопим, покормим, отлежишься… Токма надо сначала… – Бабуля оглянулась через плечо в сторону высоких входных дверей. – Надо к батюшке наведаться. Он тебя заждался, извёлся весь. Ты уж, Аркашенька… ты с ним поласковей нынче. Плох он. Сам не свой в последнее время. Иди, иди, ждёт.