Крестоносцы в «Заморье» - Акунов Вольфганг Викторович - Страница 12

Визирь египетского фатимидского халифа Аль-Афдаль ответил на утрату египтянами двух крупных портов мобилизацией тридцатитысячного войска, стянутого по его повелению под Аскалон. Оттуда египтяне двинулись на Аль-Кудс-Иерусалим. Путь египетского «аскара» шел через Рамлу, чьих предместий египтяне достигли в начале сентября. Король Иерусалима Балдуин, способный противопоставить столь внушительным силам «неверных» всего лишь двести шестьдесят рыцарей и девятьсот «пешцев» (как называли пехотинцев в Древней Руси), оказался в очередной раз перед дилеммой: либо разом поставить все на карту, либо капитулировать перед лицом превосходящих сил противника. Посоветовавшись со своими баронами, король Святого Града принял типично рыцарское решение – не мешкая, атаковать «проклятых сарацин».

Как обычно в подобных случаях, хронисты при описании битвы «латинян» с «агарянами» при Рамле не скупились на красивые слова и впечатляющие фразы, восхваляя при этом (как и подобало им – лицам духовного звания) в цветистых выражениях не только доблесть и отвагу, но и благочестие «франкского» короля. Тем не менее, из их столь же драматичных, сколь и высокопарных репортажей о битве, явствует, что своей очередной победой крестоносцы были обязаны исключительно достигнутому ими эффекту внезапности.

После разгрома «сарацинами» и беспорядочного отступления трех из пяти отрядов королевской рати, отважный Балдуин на глазах своих начавших колебаться рыцарей, простерся ниц перед Святым Крестом, молниеносно сотворил достойный плод покаяния во всех своих грехах, после чего очертя голову бросился в самую гущу яростной схватки. Верхом на славившемся своей резвостью арабском боевом коне по имени Газель – сказочно-прекрасном чистокровном скакуне, будто сошедшем с страниц «Тысяча и одной ночи» – король Святого Града во главе своего последнего уцелевшего от разгрома отряда пробился до самого центра египетского «аскара» и привел его, собственноручно отрубив фатимидскому военачальнику голову одним-единственным взмахом меча, в такое смятение, что «неверные», как двумя годами ранее – под Аскалоном, обратились в «гиблое» (используя выражение древнегреческого драматурга Эсхила из трагедии «Персы») бегство, оставив на покинутом ими поле боя несметную добычу.

День битвы при Рамле стал днем новой блестящей победы «латинян» над «агарянами». С этого дня даже стоики-мусульмане могли произнести имя «Балдуин» лишь с тяжелым сердцем и чувством стыда. Иерусалим смог, наконец, перевести дыхание. Хотя одновременно в Святой Град пришли известия из Анатолии, поколебавшие миф о непобедимости «вооруженных паломников» с Христианского Запада.

Что же там произошло?

В странах Христианского Запада (или, как говорили мусульмане, «Франкистана»), чьи уроженцы дали увлечь себя идеей «вооруженного паломничества» в Землю Воплощения – прежде всего, во Франции, известие об освобождении «паломниками» от «сарацинской» власти Иерусалима в 1099 году вызвало настоящую волну энтузиазма. Монахи-проповедники – бродячие церковные пропагандисты – в очередной раз разбрелись по Христианскому миру тысячами, убеждая своих слушателей в очевидном и несомненном Божественном благоволении участникам «вооруженного паломничества» в Иерусалим, и призывая их не только к новому Крестовому походу, но и к переселению как можно большего числа западных христиан в Святую Землю (иначе говоря – к ее колонизации). Впечатление от их пламенных и убедительных проповедей усиливалось рассказами «пилигримов», возвратившихся из Земли Воплощения и повествовавших, по неписаным правилам ветеранов, больше о чудесах и радостях своего паломничества, чем о перенесенных ими в походе тяготах и страданиях. Однако и они не скрывали, что освободителям Святой Земли срочно необходимы подкрепления.

Похоже, что успех этой новой массовой «рекламной кампании» (а по существу – вербовки новобранцев) превзошел успех Клермонского воззвания папы Урбана II 1095 года. Особый паломнический энтузиазм на этот раз проявило население Северной Италии. Уже в начале 1100 года в североитальянской области Ломбардии (бывшем царстве германцев-лангобардов) под главенством архиепископа Миланского Ансельма и графа Альберта Бьяндрате были сведены воедино многочисленные вооруженные отряды, довольно пестрые по составу. Ядро новой «рати Творца» составили несколько сотен рыцарей, испытанных в боях, основную же массу – всевозможный сброд, бродяги и разбойники с большой дороги, бездельники из городских трущоб, распаленная проповедями до фанатизма, склонная к дракам и всяческим эксцессам чернь, ничем, по существу, не отличавшаяся от буйной и бесчинствующей «паствы» Петра Пустынника – предводителя «Крестового похода бедноты» 1096 года, ставшего прелюдией к Первому «вооруженному паломничеству» в Землю Воплощения рыцарской Великой армии Готфрида, Раймунда, Боэмунда и других государей Христианского Запада.

Но ломбардский контингент был не одинок. Во Франции взял Крест герцог Гийом, или Вильгельм, IV Аквитанский, прославленный рыцарь и трубадур, образованный и культурный, легкомысленный и испорченный, а также – заклятый враг графа Раймунда Тулузского, с которым он ожесточенно боролся за наследство. Ветеран Первого Крестового похода Стефан Блуас(с)кий, тайно и самым бесславным образом бежавший ненастной ночью из осажденной Антиохии, теперь повторно принес обет свершить паломничество в Иерусалим, униженный постоянными упреками своей жены-норманнки Адели, обзывавшей его презренным трусом даже на супружеском ложе. Да и брат французского короля граф Гуго де Вермандуа, не проявивший, мягко говоря, особой доблести в Первом Крестовом походе, оказался под таким давлением осуждавшего его поведение общественного мнения, что решил повторно взять на себя апокалиптические тяготы «вооруженного паломничества» в Святую Землю.

К Гуго присоединился граф Стефан, или Этьен, Бургундский с небольшим, но хорошо вооруженным войском. Сильнейший контингент, численностью примерно пятнадцать тысяч воинов, был мобилизован опытным военачальником графом Гийомом, или Вильгельмом, I Неверским. Духовно окормляли «ратников Христовых» архиепископ Безансонский, а также епископы Парижский, Ла(о)нский и Суассонский.

На этот раз волна крестоносного энтузиазма в гораздо большей степени, чем в месяцы после Клермонского призыва, прокатилась и по землям Священной Римской империи – Германии с прилегающими областями. Шталмейстер римско-германского императора Конрад собрал под своим знаменем две тысячи «Христовых воинов». Баварский герцог Вельф IV – уже немолодой, однако не утративший былой бодрости, знатный вельможа, возжелавший, устав от треволнений своей бурной жизни, благочестиво и созерцательно провести ее конец в Святой Земле, последовал страстному призыву проповедников. Его сопровождала маркграфиня Ида Австрийская, в прошлом – писаная красавица, начавшая, однако, увядать, и потому готовая отказаться от всего мирского, предавшись впредь молитвам и спасению души. Князей римской Церкви баварско-австрийского региона в этом «вспомогательном» или «промежуточном» Крестовом походе (не удостоившемся порядкового номера в истории «вооруженных паломничеств» в Святую Землю) представлял архиепископ Зальцбургский Тимо(н).

Пылкие ломбардцы первыми из «воинов Креста» дошли весной 1101 года до «Второго Рима» на Босфоре. Уже под стенами Константинополя выяснилось, что они совершенно непригодны ни для создания государства, ни для ведения войны. Несмотря на благожелательное отношение ромейских императорских властей и на добросовестное снабжение ими «лонгивардов» (то есть «лангобардов», как ломбардцев называли «византийцы») всем необходимым, пришельцы из Северной Италии вели себя так неподобающе и недисциплинированно, что радушный василевс ромеев Алексей I Комнин пересмотрел свое отношение к «пилигримам» и прекратил снабжать их продовольствием. Они ответили на эту вполне обоснованную меру «греческого» императора тем, что взяли приступом Влахернский дворец василевса ромеев. Согласно хронисту Альберту Ахенскому, не скрывавшему своего презрения к североитальянским «паломникам», они, вооружившись кирками, топорами и железными молотами, в двух местах ворвались во дворец, для начала умертвили юношу императорской крови, а затем убили безобидного ручного льва, доверчивого к людям, прохаживавшегося по дворцовому саду.