Моя мерзкая фиалка (СИ) - Ришелье Марьяша - Страница 1

Дым от горевшей полыни вился ленивыми змейками, цепляясь за низкие балки потолка. Вейард разминал пальцами комок застывшей глины, слушая, как за окном февральский ветер гонит последний грязный снег по мерзлой земле. Вечер был тихий, скучный, и даже лес молчал — плохой знак. Значит, твари копят силы.

Он уже подумывал спуститься в погреб за бутылкой той едкой настойки, которую ему приносила в прошлом месяце Мирель (в обмен на зелье от веснушек для дочки), когда уловил скрип ступенек на внешней лестнице. Не тяжелый, топочущий шаг мужчины, идущего с жалобой или угрозой, а легкий, стыдливо-спешный. Женский.

Вейард вздохнул, отложил глину. Снова.

Дверь, массивная дубовая плита, испещренная не столько рунами, сколько царапинами от топоров и кос пару десятков лет назад, приоткрылась без стука.

— Входи, Лора, — сказал он, не оборачиваясь. — Твой Якоб снова на лесозаготовке до темна?

В щель проскользнула женская фигура, запахло хлебной закваской и страхом.

— Как ты... — начала она.

— Чувствую запах твоего мыла. Деготь и ромашка. И шаги твои как у испуганной лани, — он наконец повернулся, облокотившись о стол. — Чего? Очередной приворот? Или Якоб опять задел, хочешь зелье на импотенцию? Предупреждаю, последнее действует безотказно.

Лора, румяная, полная, еще молодая, покраснела так, что даже шея под платком стала свекольной. Она прижимала к груди узелок.

— Нет... то есть да. Но не приворот. У меня... живот болит. Ужасно. Месяц уже. Старая Марта говорит, киста.

Вейард прищурился. Лора не смотрела ему в глаза, а ее взгляд скользнул по кровати у дальней стены — широкой, темной, покрытой медвежьей шкурой.

— Кисту можно вылечить. Но не за пять минут, — сказал он медленно, нарочито глядя на нее. — Требует диагностики. Контакта. И времени.

Она проглотила комок, кивнула, делая шаг вперед.

— Я... я знаю. Я готова. Якоб до зари.

Так оно и было. Всегда так. Они приходили ночью, с мнимыми болячками, за приворотами и отворотами, с благодарностями за старые услуги. И всегда их взгляды тянулись к этой проклятой кровати, будто она была алтарем, на котором можно было совершить обряд искупления собственной скучной, пропахшей навозом и потом жизни. Он был для них темной сказкой. Опасной конфеткой, которую хочется лизнуть. Рыжий черт из башни на отшибе.

Он взял у нее узелок (там оказался свежий хлеб, сало и, о боги, вышитая сова на тряпочке — сувенир), и провел ее к стеллажу со склянками. Его пальцы скользнули по холодному стеклу, нашел нужное — мутновато-зеленоватую настойку на кореньях.

— По три капли в воду на ночь. Месяц. Боль уйдет, — сказал он, вкладывая склянку в ее потные ладони. Его пальцы коснулись ее кожи, и она вздрогнула, как от удара током.

— Спасибо, лорд маг... — прошептала она.

— Вейард. Я не лорд. Просто Вейард.

— Вейард... — она произнесла его имя, как священное слово, и в ее глазах вспыхнул уже знакомый ему огонек — смесь страха, благодарности и голода. Он видел, как она колеблется: броситься к нему или бежать.

Он спас ее от выбора, повернувшись спиной.

— Иди, Лора. Пока Якоб не вернулся. И передай Марте, что ее настойка от ревматизма готова. Пусть пришлет внука.

Он слышал, как она постояла еще мгновение, как ее дыхание сперлось, а потом — быстрые шаги к двери, скрип петли и холодный поток воздуха. Она ушла.

Вейард бросил хлеб на стол, сало — коптиться над очагом, а тряпичную сову сунул в ящик, где уже лежала целая коллекция таких же дурацких подношений: браслетики, платочки, деревянные фигурки. Его личный «налог» с деревни Глухомани.

Деревня. Сборище трусов, лицемеров и идиотов. Мужчины — бородатые, крепкие, тупые как гранит, ненавидели его лютой ненавистью. За то, что он не пашет, не сеет, а живет в их каменной башне (которая стояла здесь еще до того, как их прадеды пришли сюда с топорами). За то, что он красив (они говорили «бесовской красой обличён»). За то, что их женщины вздыхают, глядя на его башню. Они боялись его магии, но боялись еще больше, если бы он ушел. Кто бы тогда отваживал вурдалаков от стад? Кто лечил от укусов лесной гады? Кто, в конце концов, был их универсальным громоотводом для всех бед? «Это всё из-за него, темного! Накаркал!» — легче было винить его, чем признать, что живут они на краю проклятого леса по своей же глупости.

Женщины... они были и проще, и сложнее. Они видели в нем избавление. От скуки, от грубых лап мужей, от тоскливой рутины. Он был для них окном в другой мир — мир опасности, тайны, запретной страсти. Они платили ему едой, тканями, а некоторые — и своими ночами. Он брал, но без особой радости. Это была сделка. Он дает им иллюзию прикосновения к чему-то большему, они дают ему... ну, хотя бы не чувствовать себя совсем уж зверем в каменной берлоге.

И все это хрупкое равновесие держалось на страхе и нужде. Они его боялись. Боялись его молчаливого гнева, его странных глаз (один, говорят, видел душу насквозь), его связи с лесом. Если бы не этот страх, его бы давно ночью подкараулили, избили, а может, и сожгли на радость всему честному люду. Но они знали: тронешь мага — и свою корову утром найдешь высушенной до косточки, а забор сгниет за ночь. Или жена признается во сне в чем-то таком, о чем лучше не знать.

Он подошел к узкому окну, вмурованному в стену толщиной в два его роста. Внизу, среди убогих домиков с дымящимися трубами, мелькнул огонек — фонарь на телеге. Чужой фонарь. Не деревенский.

Вейард нахмурился. Чужаки были редкостью. Купцы раз в сезон, иногда сборщики податей, которых он умело «отваживал» наложением на них кратковременной дизентерии.

Но эта телега была легковая. И фонарь горел ровным, белым светом — городская магия, дешевый кристалл. Он почувствовал легкое щемящее раздражение в груди. Нежданные гости редко несли что-то хорошее.

Спустя полчаса в дверь постучали. Не как Лора, а громко, нагло, три четких удара. Мужской голос из таверны прокричал снизу: «Эй, колдун! Для тебя посылка из города приехала! Человек с телегой сказывает, практикант!»

Практикант.

Вейард замер. Потом медленно, с тихим скрипом сжал кулаки. Из города. Прислали. Значит, в Совете Магов наконец-то додумались, что «проблемы Глухомани» — это удобная мусорная яма, куда можно сплавить неудачника. Кого-то, кто перешёл им дорогу. Кого-то, от кого хотели избавиться под благовидным предлогом «разобраться с нечистью».

Его башня. Его лес. Его гребаное царство одиночества и мелких сделок. И вот теперь сюда пришлют какого-то выскочку-недоучку, щенка в мантии, который будет путаться под ногами, задавать дурацкие вопросы и своими городскими замашками разрушать и без того шаткий баланс со всей этой деревенской сворой.

Ярость, горячая и горькая, подкатила к горлу. Он ненавидел помехи. Ненавидел, когда в его берлогу лезут без спроса.

Он распахнул дверь, чтобы встретить незваного гостя в полный рост, в своей, как он знал, наиболее устрашающей ипостаси — полураздетый, в низко сидящих штанах, с глиняной пылью на руках и со взглядом, который, как он надеялся, прогонит любого практиканта обратно в город через три минуты после прибытия.

На пороге, под ледяным ветром, стояла она.

Не «он», а «она». Девица. Фиолетовые, будто пропитанные чаротравой, кудри, собранные в небрежный, дерзкий пучок. Чёрные, практичные штаны, рубашка, длинный плащ. И на лице — не страх, не благоговение, а усмешка. Самая наглая, язвительная усмешка, которую он видел за последние десять лет.

— Лорд маг Вейард, полагаю? — голос был низковатым для женщины, хрипловатым от дороги и полным откровенной насмешки. — Вам конверт. Меня зовут Алисия Стормвелл. Ваша... новая проблема.

Она протянула пергамент с печатью Совета. Вейард не взял его. Он смотрел на ее фиолетовые волосы, на этот вызов в глазах, и понимал — равновесие только что рухнуло. И этот крах пришел в самых дерзких, самых неуместных и, черт побери, самых привлекательных чертах.