Шабашник (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 1

— Есть ли вопросы к эксперту?

Ответчик, Рубен Агванович Саркисян, руководитель небольшой строительной фирмы, подскочил раньше своего адвоката.

— Эксперт, ты сам хоть раз бетон заливал?

Я начал вставать, вцепившись в край стола, но судья остановила меня жестом.

— Станислав Константинович, можете отвечать сидя.

Благодарно кивнув, я остался сидеть.

— Приходилось. До травмы работал на стройке.

— А на объекте-то ты был? Или взял деньги у заказчика и написал, что ему хотелось?

Адвокат потянулся к его рукаву, но Рубен отдёрнул руку. Среди истцов началось перешёптывание. Тридцать шесть семей уже потеряли деньги со сбежавшим застройщиком, создали кооператив и наняли Саркисяна достраивать дом. Искали подешевле — вот и нашли.

— Ответчик, задавайте вопросы по заключению. И обращайтесь на «вы»!

— С чего он решил, что мы положили плохой бетон?

— Образцы отбирали в присутствии вашего представителя. Испытания показали прочность ниже проектной. Актов на армирование перекрытия вы тоже не представили.

— Стройка без бумажки нынче аварийная, значит?

— Про бумажки можно спорить. Бетон от этого прочнее не станет.

Рубен потребовал другую экспертизу, но судья отклонила ходатайство. Он повернулся к адвокату.

— Ты два месяца мне говорил: не беспокойся, всё решим!

— Сядьте, Рубен Агванович. Мы ещё можем…

— Что можем⁈

Судья прикрикнула на него. Рубен сел, но до конца заседания смотрел на меня. Нога опять разболелась; хотелось поскорее домой.

После перерыва огласили решение: без малого девятнадцать миллионов за устранение дефектов взыскивали с подрядчика. Рубен вылетел из зала, не удостоив адвоката ни словом. Истцы поздравляли друг друга, а я, пропуская их к выходу, собирал документы.

Вместо лестницы пришлось идти к дальнему выходу с пандусом. Несколько лет назад, руководя крупной строительной фирмой, я провалился через фанеру, которой прикрыли неогороженный проём. Упал с пятиметровой высоты и сломал обе ноги. После больницы пришлось оставить работу и заняться судебно-строительной экспертизой. Теперь я не выходил из дому без трости.

До моей Киа Рио оставалось метров сорок. Чёрт! Под конец дня даже такое расстояние имело значение. Дойти бы, закинуть папку и сесть, не зацепив больной ногой порог.

У машины ждал Саркисян. Лицо серое, ворот рубашки расстёгнут. Увидев меня, он убрал телефон.

— Разговор на минуту, уважаемый!

— Я в суде на все вопросы ответил.

— Ты погоди. Мне из этого вылезти надо. Напиши уточнение: по этим образцам нельзя судить обо всём перекрытии, нужны ещё испытания. Адвокат приложит к апелляции.

— Образцы брали в нескольких местах. Всё согласовали с вашей фирмой.

— С мастером участка! Ему показали, где расписаться, он и расписался!

Я отпер машину, открыл дверь и положил папку на сиденье.

— Всё это обсуждайте с адвокатом.

— Говорил я с ним! Он обещал твоё заключение развалить!

Я хотел сесть, но Рубен схватился за край дверцы.

— Погоди. Сколько тебе надо?

Ну, начинается.

— Вы предлагаете мне деньги за изменение заключения?

— Не ори! — Он придвинулся и заговорил вполголоса: — За дополнительную работу. Обследование, испытания. Я оплачу. Только напиши, что надо ещё проверить!

— Отпустите дверь.

— Ты сначала ответь!

— Я не могу изменить результаты испытаний.

Рубен ударил ладонью по крыше у моей головы.

— Я на этот объект деньги занял! Свои вложил, чужие! Дом заложил! У меня там жена живёт, дети! Теперь скажут: продавай дом! А семью куда девать?

На лбу выступил пот, хотя к вечеру похолодало. Из суда выходили люди, но никто не смотрел в нашу сторону.

— Ты написал, ты и исправишь!

— Нет. Это исключено.

Он толкнул дверцу. Я едва убрал руку; дверь захлопнулась, оставив папку внутри.

— Тебе хорошо говорить «нет»! Получил своё и домой поехал!

— Отойдите от машины. Или я позову охрану.

Я развернулся было к суду, но Рубен схватил меня за плечо и дёрнул обратно. Левая нога подвернулась, боль прострелила до поясницы. Пришлось упереться в трость и ухватиться за крышу.

У входа остановились двое мужчин.

— Эй! Что у вас там?

Рубен разжал пальцы, распахнул дверь стоявшего рядом седана и наклонился в салон. Я нащупал ручку своей машины, но тут он закричал:

— Стой!

Я обернулся. Саркисян держал пистолет.

— Сейчас сядем в машину, поедем к адвокату. И ты напишешь, что надо.

— Уберите пистолет. Люди смотрят.

Один из мужчин побежал в здание. Рубен проводил его взглядом, не отводя ствол от моей груди.

— Ты меня до чего довёл, видишь?

Я медленно положил левую ладонь на крышу, а правой стиснул рукоять трости.

— Положите оружие. Мы можем поговорить.

— Значит, напишешь?

— Давайте успокоимся и…

— Ты напишешь или нет⁈

От входа уже бежал охранник.

— Пистолет на землю!

Рубен повернул голову на голос, затем обернулся ко мне. В глазах его полыхнуло бешенство.

— Ах ты, сука!

Я ещё пытался выпрямиться, когда Рубен вскинул пистолет. Грохнул выстрел, что-то сильно ударило в грудь, и я осел на асфальт рядом с передним колесом.

Свет померк.

— Ты на стену-то посмотри! Чего налепил, урод безрукий!

Голос пробился сквозь гул в ушах, и я открыл глаза. Парковки и Рубена не было. Передо мной стоял незнакомый мужик с красным, налитым кровью лицом. И стоял он как-то очень близко ко мне.

Краем глаза увидел что нахожусь в маленькой ванной комнате. Я сидел на перевёрнутом ведре и сжимал в руках узкий шпатель. Остро пахло свежезамешанным цементом.

Лихорадочно ощупал грудь — ни боли, ни следа от выстрела. Машинально отметил, что одет не пойми во что — свитер с задубевшими от раствора рукавами и заляпанные известью брюки. Перевел взгляд на дрожащие руки: не мои.

Чёрт, что происходит? Я был на улице, на парковке! В меня только что стреляли. Это что, затянувшийся предсмертный бред?

Через дверной проём заглянул парень лет тридцати, с редкими светлыми усами и рыхлым рябым лицом.

— Оглох, что ли, Сева? — мужик ткнул пальцем мне за спину. — Смотри, Колян, какую он с похмела порнографию нахерачил! Ты её чем клал, ты мне скажи. Жопой?

Я невольно повернул голову. Зря! Виски тут же сдавило так, что я аж зажмурился от приступа внезапной боли

Придя в себя, я огляделся. Стены покрывала светло-бежевая плитка. Присмотревшись, я понял и причину недовольства красномордого. Положена она была чудовищно коряво: по левой стене шов шел ровно, по правой — уходил вниз.

Светлоусый Колян с явным удовольствием оглядел кривую стену.

— Что, Севыч, опять накосячил? Ну на-адо же! Не было печали — дали Севе плитку класть!

Ещё один рабочий, худой, черноволосый, внешности явно восточной, в панаме из газеты, протиснулся мимо краснолицего, взял уровень и приложил к верхнему ряду. Пузырёк уплыл к краю.

— Я тебе уровень давал, да? — спросил он. — Зачем не взял, слушай?

Не отвечая, я встал. Комната качнулась, но я, справившись с собой, окончательно понял, что тело было чужим: привычной боли в ноге не было! Правда, сердце частило с перебоями, во рту пересохло, а от пальцев к локтям шла мелкая дрожь. От свитера, волос и дыхания несло вчерашним перегаром. Но я был жив, и это не могло не радовать.

В дверной проем заглянул ещё какой-то субъект, мелкий, очкастый, и с рожей, как у хорька.

— Капец. Как бык нассал. Палыч, да рассчитай ты его, — презрительно скривившись, сказал тот. — Мы с этим хануриком объект до белых мух не закончим.

Значит, краснолицего звали Палычем, а меня — Севой. Ну, а рябой усатый тип, гаденько улыбающийся из дверного проема — Колян. Азиат в бумажной панаме и Хорек остались безымянными.

— Сейчас так рассчитаю, костей не соберёт, — тут же закипел Палыч. — За плитку вычту, за переделку. Ещё хозяину объясняй, почему сроки пролюбили. Че молчишь, дятел?