Народный юрист II (СИ) - Опсокополос Алексис - Страница 11

Жена Бориса присела на край дивана и взяла нашу клиентку за руку.

— Людочка… — Галина Петровна повернула к ней голову. — А ты-то знала?

— Не знала, Галина Петровна, — ответила та, и голос у неё сорвался. — Клянусь вам, ничего не знала… Да если бы я знала, я бы ему… Я б его… Да я бы никогда…

— Я так и думала, — тихо сказала Галина Петровна и закрыла глаза.

— Пойду встречу скорую, — сказал Маньков вполголоса. — А то ещё в соседний подъезд ломиться начнут или с домофоном не справятся.

Вернулся он минут через десять. С ним пришли немолодая строгая женщина-врач с оранжевым чемоданчиком и долговязый парень с аппаратом на ремне через плечо — то ли фельдшер, то ли студент-практикант.

Врач первым делом отогнала всех от дивана и измерила давление, а парень прилепил Галине Петровне на грудь и на запястья датчики и снял кардиограмму прямо на диване.

— Что принимаете? — спросила врач.

— Корвалол, — слабым голосом ответила Галина Петровна. — Когда давит.

— Давит часто? — уточнила врач.

— Последнее время часто, — призналась Галина Петровна.

— Документы ваши где? — спросила врач. — Паспорт, полис?

— Илюша, — Галина Петровна поискала меня глазами. — Сумочка моя в прихожей висит, на вешалке. Принеси, пожалуйста.

Я сходил за сумочкой и протянул ей, но удержать её Галина Петровна не смогла: руки её не слушались.

— Достань сам, — попросила она. — Паспорт там, в кармашке на молнии.

Я расстегнул сумочку прямо у неё на глазах, нашёл кармашек и достал паспорт. Его я отдал парню, а сумочку застегнул и поставил на злополучный комод. Врач тем временем разглядывала ленту кардиограммы. Разглядывала долго, и с каждой секундой мне становилось всё неуютнее. Через минуту она убрала ленту в карман халата и сказала:

— Забираем.

— А что там на кардиограмме? — не выдержал я.

Вопрос остался без ответа. А Галина Петровна неожиданно запротестовала:

— Может, не надо в больницу? Мне уже лучше. Намного лучше.

— Вот в больнице и посмотрим, насколько вам лучше, — отрезала врач, повернулась к нам с Маньковым и спросила: — Мужчины, донести поможете?

— Да! — ответили мы одновременно.

Парень сбегал вниз за носилками. Мы переложили на них Галину Петровну и потихоньку понесли в подъезд. Людмила покинула квартиру последней. Перед выходом она сняла с крючка в прихожей ключи, закрыла дверь и передала связку мне.

После чего она пошла к себе, открыла дверь и с ходу заорала на мужа:

— Ты хоть понимаешь, что ты наделал, идиот⁈ Ты понимаешь⁈

Мы уже спускались по лестнице, когда до нас донёсся голос Бориса, к которому вернулась его громкость в полном объёме:

— Люда, только Верочке не говори! Слышишь? Только Верочке не говори! Люда!

Про Галину Петровну и про её самочувствие Борис даже не спросил. Его волновало лишь одно — чтобы дочь не узнала, какой он подонок. Что ответила ему жена, я не расслышал: наверху хлопнула дверь.

Скорая стояла у подъезда с распахнутыми задними дверями, напротив сверкающей на солнце «Чайки». Мы закатили носилки в салон, врач забралась следом, обернулась к нам и спросила:

— Кто-нибудь с ней поедет?

— Мы следом, на машине, — ответил Маньков.

— Тогда не отставайте, — сказала врач. — Куда повезём, диспетчер по дороге скажет.

— Не отстанем, — пообещал шеф.

Двери скорой захлопнулись. Мы бросились к «Чайке» и запрыгнули в салон. Маньков быстро завёл мотор, и в ту же секунду скорая перед нами врубила мигалку, взвыла сиреной и поехала. Шеф рванул следом.

Маньков пристроился скорой в хвост так плотно, что я мог разглядеть каждую царапину на её задних дверях. На первом же перекрёстке горел красный. Скорая прошла его не тормозя, машины перед ней раздались в стороны, и Маньков проскочил следом, пока они не сомкнулись обратно.

— Борисыч, там красный был! — заметил я.

— Знаю, — ответил шеф, не отрывая глаз от скорой. — Врач сказала не отставать.

Ехали мы минут десять. За это время Маньков проскочил за скорой ещё два красных и больше не сказал ни слова. Я тоже молчал. Держался за ручку над дверью, смотрел на задние двери скорой и на каждом повороте чувствовал, как впиваются в ногу ключи Галины Петровны у меня в кармане.

У больницы скорая нырнула под шлагбаум, и тот сразу опустился у нас перед капотом: дальше пускали только своих. Маньков бросил «Чайку» прямо там, где она встала, наискосок, одним колесом на бордюре, и выскочил из машины, даже не оглянувшись на неё. Ещё в понедельник я бы не поверил, что он способен так обойтись со своей Ласточкой.

К пандусу с табличкой «Приёмное отделение» мы подбежали, когда Галину Петровну уже выкатили из машины. Парень, помогавший нашему врачу, вместе с санитаркой из приёмного переложил её на больничную каталку, а молоденькая медсестра наклонилась к ней и спросила фамилию, имя, отчество и дату рождения. Галина Петровна ответила без единой запинки. Раз помнит дату рождения, значит, голова в порядке, решил я, и мне стало немного спокойнее.

Врач отдала медсестре какие-то бумаги вместе с паспортом, и каталку покатили к дверям. Галина Петровна повернула голову и нашла меня глазами.

— Илюша, — позвала она. — Ключи от квартиры у кого?

— У меня, Галина Петровна, — ответил я. — Всё закрыли, не волнуйтесь.

Каталка скрылась за дверями, а медсестра обернулась к нам и сказала:

— Вы с ней? Ждите здесь, врач к вам выйдет.

«Здесь» оказалось коридором приёмного отделения с рядом сцепленных между собой пластиковых кресел вдоль стены. Мы с шефом присели на два свободных. Напротив нас сидел мужик с замотанной бинтом рукой и смотрел в телефон, через два кресла от него дремала бабушка с пакетом на коленях.

Какое-то время мы с Маньковым сидели молча. Потом шеф вздохнул и глубокомысленно произнёс:

— Да уж.

Ещё минут через пять он поднялся, сходил к кофейному автомату в конце коридора и вернулся с двумя пластиковыми стаканчиками. Один протянул мне. Я взял кофе, сделал глоток и поморщился. Утром у меня в кружке были весы на пенке, а сейчас в стаканчике плескалось что-то бурое, и на правосудие оно даже не намекало. Впрочем, за правосудием мы сегодня уже сходили. Хватило с лихвой.

— Ну вот, Таранов, — сказал Маньков, глядя в свой стаканчик. — Чего боялись, то и получили. Стало нашей бабке с сердцем плохо. Хорошо хоть не скопытилась у нас на руках.

— Получили, — согласился я.

— А всё ты: «говорим», «говорим»… — проворчал шеф. — Надо было сначала с этим козлом пообщаться, заставить его прийти с повинной, упасть на колени, расплакаться, глядишь, она бы не так живо отреагировала.

— Вообще-то, ты тоже хотел сначала с ней поговорить, — напомнил я.

— Я за тобой повторял! — возмутился Маньков, по своей привычке желая во что бы то ни стало переложить ответственность за провал на другого, но тут же махнул рукой и добавил: — Ладно. Чего уж теперь. Так или иначе, она бы узнала, что её любимый Боренька — гнида коварная. Утаить это, просто взяв для неё деньги через Кравцова или напрямую с Бориса, мы не имели права.

— Не имели, — согласился я. — Просто надо было как-то аккуратнее это всё делать, корректнее.

— Не грызи себя. Толку от этого никакого.

— Да я не грызу. Просто обидно, что бабка наша в обморок грохнулась, а эта сволочь даже не раскаялась. Ни на грамм.

— Ну это ты загнул, — возразил Маньков. — Он же перед ней на колени встал. Всё оплатить обещал: стену, ремонт, денег дать обещал, сколько скажет. Я своих подзащитных такому раскаянию по полдня учу, чтоб и слеза в нужном месте, и голос дрожал. А этот сам, без всякой репетиции.

— А ты слышал, что он жене кричал, когда мы бабку по лестнице несли?

— Слышал, — нехотя признал Маньков. — «Только Верочке не говори».

— Во-о-от! — сказал я. — Человека, которого он доканал, на носилках несут, а он даже не спросил, что там да как, он только про Верочку свою кричал.

— Ну, дочь всё-таки. Переживает за неё, боится, что она расстроится.